Александр Иличевский - Перс

Призрачно тая в сумерках белесыми пленками, жилами освежеванный баран простирается в беге к недрам.

Иногда Хашем читает и свои собственные стихи. Он их называет «Случаи»: небольшие миниатюры нехитрого содержания, которые произносятся им нараспев.

Хашем объяснил, что для того, чтобы понять стихи Хлебникова, он попробовал переписать их прозой. Создав подстрочник, ему стало удобней разбирать их, яснее видеть, что за ними. При этом Хашем тщательно старался не утратить ни изобразительной мощности, ни поэтической метафорики и образности. Только распутать ненужно запутанный клубок. Способ переписывания стихов прозой в случае Хлебникова показался ему очень эффективным. «С Мандельштамом так не получится ни за что, — говорит Хашем. — Я никогда не переводил Мандельштама — гиблое дело, ибо смысл его стихов более, чем чьих-либо еще, находится в самом звуке».

Когда мы, спасая хубару от шейхов, эвакуировали птиц на Ашур-аде, у нас в пути было несколько времени, и я провел ревизию своих записей переводов Хашема. Я выспросил у него все темные места и считаю необходимым привести здесь часть списка стихов Хлебникова, на которых Хашем был особенно сосредоточен благодаря архиву Абиха, доставшемуся ему от Штейна.

Синие шаланды рушатся в изумрудные глубины. Свистать всех наверх! Ветер хлещет по щекам удалых моряков. Спущен парус, судно скачет галопом. Волны скачут — дочки моря. Берег несется мимо. Море беснуется. Пощади! Вздымаются водные кручи, разверзаются овраги. Море встает изумрудным мутным утесом, полным солнца, замирает, и пена медленно течет по нему. Туча бугаем кроет молочное облако. Густой снег с туманом надвигается мраком. Ширь моря катится от горизонта к горизонту, в небе нависает тьма, прорва моря кружится, волны вздыбливаются кубарем. Море торгует могилами. Море хандрит, грезит штилем.

Лодка наша летит по морю. Пена срывается с волн. Море плачет, море стонет, гром грохочет в небесной черноте. Когда же закончится буря, когда стихнет ветер? Ветер разметал в воздухе невод, тучи вытесняют небо. Свистать всех наверх! Славьте ветер! Славьте море! Судно трещит. Молитва — наш щит от ветра. Ветер снова ударит лапой циклопа, снова взовьется волна, возрастая в древнем гневе, снова обрушится на лодку.

Завтра море станет солнечным и смирным. Прочь буря, прочь! Но сейчас черен юг, ночь пришла: нам каюк пришел.

Судно бьется, волны скачут в небо, будто псы борзые перед хозяином, на вытянутой руке держащим зайца за уши.

Волны грозят и людям, и морской пустоши. Они полны древней злости, полны скуки.

Моряки молчат и молятся.

Темно-зеленые, золотоокие всюду сады — сады Энзели, полные апельсинов и горьких померанцев: шары восходов и закатов озаряют темные ветви. Здесь растет хинное дерево с голубой корой, по ней в галактику ползут улитки.

На Апшероне не растут померанцы, на Апшероне полно рыбы, безумные водолазы с острова Нарген вглядываются в усатые глаза сомов, белуги.

В Энзели тихо и темно в синем небе. Луна, цыганское солнышко, восходит в молочный зенит. Бочонок виноградной водки на пир несет слуга-армянин. Братва, обнимаясь, горланит: «Из-за острова на стрежень»; справляет новую свадьбу Стеньки. До утра не молкнут раскаты песен.

На рассвете «Троцкий» гудит у причала: прибыл. Я остался доспать под шум прибоя.

Утром при пробуждении ворона прочертила криком небо, села в крону апельсинового дерева, воспела покой в родной России. Калмыки считали, что на гербе изображена ворона. Так и говорили: «Дай мне денег с каргой!»

В зеленых водах Ирана, в каменных водоемах, где плавают огненные рыбы и отражаются деревья бесконечного сада, я вымыл ноги, усталые в Харькове, покрытые ранами Баку, высмеянные уличными детьми и девицами.

Я, назарей, в ущелье Зоргама отрубил темные волосы Харькова, Дона, Баку. Темные властные волосы, полные мысли и воли.

Весна 1921

Река Илия полна зеленых струй и каменистых перекатов. В глубоких местах на краю бочагов светлеют сваи. В зной вода сладкая. Хлебников и Доброковский минуют суводь, бредут вдоль берега, высматривая нерестящихся судаков. Доброковский стреляет в рыб из маузера, Хлебников достает добычу. Вдруг огромный судак взбрыкивает в руках Велимира и спинным плавниковым шипом рвет ему ладонную мякоть между большим и указательным пальцами. После друзья варят уху и видят долго аэроплан в низком небе. Отдыхают сытно. Закат смежает сознание неба. Доброковский и Хлебников смотрят на проступившие вместе с глубиной звезды. Их лица озарены тихой усталостью. У одного усики, каменистые скулы. У другого долгое бородатое лицо, стихия косматости владеет его нимбом, рука завязана окровавленным платком. Хлебников говорит: «Прежде чем дойдет черед до всеобщности человеческого счастья, я обращусь в прах, и ты обратишься в прах, мы вместе устремимся в известняк. Когда ликующая толпа пронесет знамена, я проснусь в земной коре, мой пыльный череп, полный земли и корней, затоскует. Топка будущего сейчас маячит передо мной. Пусть чернеет трава! Пусть каменеет речка!»