Асар Эппель - Латунная луна

На дороге, хрустя камешками, появился владелец машины.

Рубашка на нем потемнела, и он, скособочившись от тяжести канистры, нес спасительный бензин.

— Не знаю, сгодится ли. Долил еще солярку из движка. Дали без разговоров. Сказали, что будут звонить от военных в Лазаревское.

Принесенное было залито в бак с того боку, где в окошко автомобильчика виднелся накрытый простыней примолкший пассажир, с которого простыня уже наполовину съехала.

Брат покойного, всхлипнув, уселся за руль, повернул ключ, машина чихнула, засипела, но не завелась.

Он снова повернул ключ — опять чихнула и опять не завелась. Водитель вылез, началась возня с подсосом, вывинчивание и продувание свечей, зачем-то понадобилось качнуть машину, отчего покойник на глазах сдвинулся и наклонился, хорошо что его припирали ласты — на сиденье он не упал, но наклонным остался.

А мы на это глядели, и по-прежнему не верили, что нас такое постигло.

Водитель снова сел на свое место, снова повернул ключ, и машина ожила, то есть оживление ее началось с многообещающего с автомобильной мокротой кашля. «Москвич» дернулся, скрежетнула включаемая передача, водитель, не переставая видно нервничать, быстро включил сцепление, отчего последовали два мелких скачка, которыми был сдвинут и так сбившийся на сторону мертвец, машина явно подалась вперед и слабо поехала.

Однако не тут-то было.

Двигатель закашлялся и заглох.

Как уже было сказано, наш путь все время шел несколько вверх. Отсюда, где мы сейчас находились, было видно, что подъем через метров десять завершится, дорога станет на некотором участке пологой, а дальше начнется спуск.

Было еще несколько попыток завестись, но из этого опять ничего не вышло.

— Ну зачем же я послушался мужиков и подлил в канистру солярки? Ну дурак же! Ну это же… Ну черт возьми… — корил себя совершенно растерянный водитель. — Вон же уже спуск. Знаете что, если мы подналяжем и дотолкаем до него машину, она дальше сама покатится, и, может, на ходу заведется, а если не заведется, то я докачусь по спуску до дома.

Бедняга поглядел на нас умоляюще.

— Надо толкать! — хрипло сказала она.

Самое сложное было не толкать упиравшуюся (да еще на подъеме) машину, самое сложное было при этом видеть за автомобильным стекольцем плечи и голову покойного, аккуратную недешевую (специально для отпуска!) актерскую стрижку, худую шею сорокалетнего лицедея, давно уже используемого на вторых, а то и третьих ролях, который полчаса назад намеревался пляжной удалью и ликованием убедить себя и других, что он еще может, что в нем еще полно сил, а жизнь прекрасна, а бутылка в лукошке — вот она!

Мы налегли сзади, водитель, открыв переднюю дверцу, занялся рулем и тоже налегал на что-то, опираясь не занятой рулем рукой. Поначалу ничего не получалось, и, вероятно, очень бы помогло «и раз!.. и раз!.. и раз!..». Но ритмические подзадоривания представлялись неуместными, и все происходило в полной тишине, только цикады словно бы включились на оглушительную мощность. А может быть, такое казалось от безрезультатных усилий, сперва заложивших уши.

Дело в том, что остановка, где претерпевали свое отчаяние мы и машина, пытаясь сдвинуться с места на неведомом нам южном грунте, была обусловлена этим самым грунтом тоже. Мягкий, почти лесной, с кое-где сухими пучками травы, он был состава своеобразного. А галька! А камни! А корни придорожных кустов, каких-то там рододендронов, а может, тамарисков и дикой груши обездвижили колеса «Москвича» то ли неодолимой упругостью, то ли вообще отсутствием какой-либо упругости. То ли наоборот податливостью.

И еще была сухая жара.

По загару моей приятельницы стекал пот, какой угадывался на железнодорожных тетках с мимоезжих дрезин, с которыми мы перекрикивались, когда ехали из Москвы и прохлаждались, сидя в открытом тамбуре вагона. Получалось, что ее нисколько не беспокоит неуместная эта при мужчинах телесная неопрятность безо всяких признаков благоухания и свежести. Перед нашими с ней глазами, которые пот уже залил, за стеклом с каплями на нем опять же пота, кивала в такт нашим усилиям голова покойника, причем кивала неодобрительно, мол, что же вы такие несуразные, что же вы такие беспомощные, у меня в жизни произошли, можно сказать, самые важные события, сыграна самая ответственная роль и, заметьте, мне даже ваш укол, мадам, не помог!

И чтобы этого не видеть, мы склоняли с ней головы и подмечали, как соскакивают с дорожных булыжничков наши стопы в сандалиях, а у нее вдобавок блестела на лодыжке в соседстве яркого маникюра вовсе неуместная для погребальных обстоятельств золотая цепочка над косточкой.