Анатолий Бакуменко - Придурок

— Если серьёзно, то это должно быть смешно, что джинсы могут быть символом свободы. Не книги, а джинсы.

— Книги — это для одних, а джинсы — для других, — говорит Женя, и только по глазам видно, что он смеётся.

Вообще, этот разговор давний. И суть его в том, что «должно же что-то меняться», потому что «так же нельзя», но когда мы начинаем говорить о том, что бы нам хотелось в этом изменённом мире, всегда эти «маяки» кажутся Проворову мелкими. Такими, ради которых и языки-то драть не стоит. Но мы дерём, потому что за мелочью этой видится нам нечто иное, что выразить мы просто не в силах, что не по нашему уму, может.

— Ты просто не замечаешь перемен, а мир наш постоянно меняется, — говорит Петя. — Я старше, и поэтому помню, как мать замерла у чёрного раструба репродуктора в марте пятьдесят третьего. «Мам, мам!..», а она плачет: «Что-то теперь будет»? И было. Страна совсем другая стала.

— Дед, — говорит ему Гриша, — ты, наверное, действительно старый, раз не видишь ничего. Мир застыл. Мы живём, отгороженные от цивилизации. Мы изгои в этом мире. Пойми, всё менять надо. Кардинально. А так, как всё происходит, так мне всей моей жизни не хватит. Чтобы пожить…

— А ты же не о переменах говоришь, ты говоришь о революции, а чтобы к революции идти, нужна идея, за которой люди пойдут. На смерть пойдут. Суть идеи нашей — я говорю нашей, потому что мы здесь живём суть нашей идеи в тезисе: «Кто не работает, тот не ест». Представь лозунг: «Пусть ест тот, кто не работает. Да здравствует! Ура!» — и вся страна на баррикадах? Чтоб ели те.

— Ты передёргиваешь… утрируешь!

— Каждому по труду, от каждого по способностям — самый справедливый принцип!

— Я думаю, что Дед прав, — говорит Юра и руки свои как-то деликатно так соединяет и оглаживает.

— А кто вам сказал, что мир должен быть обязательно справедливым? — неожиданно для себя подаю я реплику. — Наверно, ему безразлично… Наверно, мир должен быть в равновесии: в нём плохого и хорошего должно быть… отмерено… То есть, если кому хорошо, то кому-то должно быть плохо. Может, одному хорошо — ну просто очень-очень, а сотням плохо. Но в среднем по стране: поровну. Среднеарифметически. Это как в том анекдоте. Про цирковой номер. Про фокусника… Когда подвешивается под купол огромная бочка с дерьмом, вот она летит вниз, взрывается, брызги летят… Все в дерьме, и тут выхожу я — весь в белом! Праздник души.

— Жаль только, что все эти великие принципы социализма существуют отдельно от нас. Они отдельно. И мы отдельно, — говорит друг наш Женя, и мы успокаиваемся. Хорошо, когда рядом умный друг.

Этот разговор будет продолжаться и дальше, на разных этажах, в разных курилках и на разных лестничных площадках. Этот разговор будут продолжать ещё лет двадцать разные люди, а потом разговоры эти на годы прекратятся, чтобы потом возобновиться вновь… Ну что ж поделать: жизнь течёт, она продолжается. А мы не на её пути, мы в её потоке. Как всё и как все.

— Ошибочно думать, что может что-то решить революция. Революция — всегда убийство и кровь. И Гражданская война. Революции — в столицах, а кровь потом по всей стране. И во Франции, и в Америке, и в России — везде кровь. Жень, скажи.

— Да, Революция и кровь всегда синонимы. Но и вся история человечества — постоянно льющаяся кровь. Вся история кровава.

— Я думаю, разумный человек, если он человек разумный, должен идти по пути эволюции, — говорит Проворов. Лицо его покраснело, и он чувствует возбуждение, примус тот чувствует в голове своей, как тогда, когда… когда… когда? — ну, когда Зельдович к нему попал в руки.

— Весь разговор наш неспроста, — говорит он. — Николашка, Ленин, Революция, Гражданская война, Сталин, Хрущёв, Братская ГЭС — всё это: наш эволюционный путь.

— Скорее ошибка. Историческая ошибка, а не эволюция. Нужен исторический возврат.

К чему? Ходынке? Безвременью распутинщины. «Бесценный друг мой, Алина»… Мировая война… Куда вернёмся? Наши мысли с тобой о будущем, а не о прошлом. И думаем мы о будущем так, потому что и Сталин у нас был, и хрущёвская оттепель была. Из оттепели и мысли появились, и литература. Смотри, как Катаев писать стал. Таких вещей, как «Трава забвения», как «Святой колодец» раньше и предположить невозможно было. Мысли на пустом месте не родятся. Для их рождения предыстория и побуждения необходимы. А это и есть эволюция.

Что-то мне дурно стало, что-то нехорошо от неожиданных этих слов, которые не могли… которые я никак не мог ожидать от молчаливого, мурлыкающего свои мелодии, Проворова. Он не мог так думать. Не мог. А может, он и действительно превращался иногда в Деда. Может, это вовсе не шутка Серёжки Казакова, которую мы как-то подхватили?..