Анатолий Бакуменко - Придурок

Говорят, ректор не спал двое суток.

И тут стало известно, что девица эта из университета, что она звонила родителям, просила прощения, но у неё любовь, и она остаётся с любимым. Чем это обернулось для родителей, можно было догадаться, но при чём тут «политическое убежище»?..

Лукавая жизнь!

Но, в общем-то, я не об этом, я об акоповской Оле. Она приехала с огромным чемоданом и была в чёрном и очень длинном, такие ещё не носили тогда, — да, была в длинном, почти до самой земли, пальто. Пальто застегивалось под самое её горло, а воротничок был с острыми кончиками, которые смотрели вперёд. И ещё у неё был длинный красный шарф в белую полоску. Такой он был длинный, что концы его свисали до самой нижней пуговицы. А пальто было чёрное, приталенное чуть, а сзади был разрез, в который иногда показывалась нога в чёрной туфле. Она показывалась, и становилась видна щиколотка в капроне телесного цвета. Это было обворожительно. Это головокружительно было.

Да, голова кружилась, когда показывалась щиколотка в разрезе… И девочка-то не так чтобы. Что за тайна?!

А у Юры Гаврилина подружку звали Пирошкой. Это была красивая девушка с огромными глазами и тонким — с небольшой горбинкой — носом. Она ходила в короткой юбке, такой короткой, что никакой тайны в ней не было. И головокружения никакого не было. Может, в длине юбки всё дело. Может, в этом всё дело и тайна?..

«Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!»

С Юрой был такой случай. Он подошёл после лекции к Берковскому, говорит:

— Наум Яковлевич, мне очень нравится Гофман. Я хотел бы узнать о нём побольше, но работы, которые я нашёл в библиотеке, — они ничего интересного не содержат. Глубже вашей лекции я ничего не нашёл.

— Хорошо разрабатывали Гофмана немцы, — сказал Наум Яковлевич и стал перечислять авторов и немецкие издания.

— Но я не знаю немецкого языка, — растерянно сказал Юра.

— А вы выучите, — сказал ему Наум Яковлевич.

Понимаете? Простенько так: выучите. Ему было странно, что мы можем не знать даже латинского. Это же необходимо. И это так просто. Просто.

Он был интересный старик. Он тащился, переваливая вес тела с одной ноги на другую, он тащил своё рыхлое тело и пыхтел, он шаркал ногами — да и входил в аудиторию, опираясь на свою палку… он был всегда в чёрном пиджаке, и ворот его пиджака и плечи были усыпаны перхотью. Он палку вешал на доску в аудитории и садился на стул развалясь всей своей рыхлой массой, а лекции читал монотонным и даже каким-то капризным, словно голосом.

Однажды, это было у окна в коридоре, к нему подошла его ученица Анна Сергеевна Ромм — «бабка Ромм», как называли её студенты. В руках её была солидная книга.

— Наум Яковлевич, — обратилась она к нему, — я бы хотела преподнести вам, моему учителю, мой скромный труд — эту монографию.

Берковский взял книгу, открыл её, прочёл название монографии и вдруг вернул её Анне Сергеевне.

— Фу, — сказал он капризным своим голосом и брезгливо отводя руки, даже пряча их за спину, — я не люблю этого автора.

Боже, как устроена человеческая голова! Опять занесла она Проворова невесть куда. И какой мгновенный перенос: Пушкин, ножки, Юра, Берковский. Ощущение, что и думалось-то не в очередь, а в голове сразу всё вместе проявилось. Сразу: и Пушкин, и Берковский, и «бабка» Ромм, и Юра, и эти «лирические отступления поэта».

И тут он опять подумал, что всё, что происходит в его голове, могло бы быть темой для рассказа. Хотя бы даже этот случай с Анной Сергеевной. Или это, когда пожилая лаборантка сказала Юрию Павловичу Суздальскому:

— Юрий Павлович, вы, конечно, бабник. Но вы самый очаровательный бабник из всех, кого я знаю.

Конечно же, это никак не относилось к античной литературе, которую он читал, это относилось только к Юрию Павловичу, которого все любили. Теперь уже в прошедшем времени, потому что он не дочитал свою лекцию. Он только сказал: «Минутку!..» сделал шаг от кафедры и упал. И всё. У него были потрясающие лекции, у него как-то так получалось, что вся античность существовала, чтобы проявиться в русском поэте… Все эти виргилии, гомеры, данте прожили жизнь свою только для этого, чтобы из античности вырос Пушкин. Античность существовала только для этого.

Юрий Павлович сказал тогда: «Минуточку!..» — и упал, и ушёл от нас.

Или вот сам Юра Гаврилин. Какой он? Он всегда ходит в одном и том же приталенном и длинном сером пиджаке. Этот пиджак без воротника, и у Юры всегда под пиджаком чёрная водолазка, и он держит голову несколько напряженно, будто прижимает подбородком ворот этой водолазки. Юра добрый, добрый и деликатный. У него даже в интонациях голоса деликатность эта выражена и в движениях рук — его длинные пальцы каким-то образом её выражают.