Анатолий Бакуменко - Придурок

Да.

Да: всё, что есть в моей голове, может быть поводом для создания текстов, но всё это — «что» можно писать, но не «о чём». Главное — понять о чём.

Но не ждать же этих внезапных озарений. Нужно быть готовым к их приходу. Нужно ремесло. Пускай будет так: я каждый день буду писать «что», чтобы быть готовым к приходу этого главного: «о чём», — ещё раз решил Проворов. — «Что» — это моя ежедневная жизнь.

Декабрь катил к концу, и к концу катил год, приближая очень скорое наше расставание, но мы-то этого не знали. Да и кто же знать мог?..

Как-то Проворов, находясь в процессе очередной своей «мычалки», придумал, что героем его рассказа мог бы быть я, потому что он считал меня человеком цельным и вполне определенным. Человеком, который сам строит свою жизнь. Этаким «мужчиной».

И, правда, у меня на тот момент всё вроде бы было определенно. Почти. Я был членом комитета комсомола института, имел две печатные работы, и одна из них — в «Учёных записках»; поговаривали о том, чтобы взять меня после защиты в райком, но мне хотелось в аспирантуру к Скатову, хотя я и понимал, что учёный-филолог — это любовь, а не карьера… Но зато интересно. Я был и тогда уже уверен, что вся современная западная мысль, вся литература западная, появились из русской — из девятнадцатого нашего века. Плюс Мировая война, плюс наши революции…

Я колебался, потому что отказаться от такого «лакомного» предложения, от карьеры райкомовского чиновника очень сложно, очень умно это надо сделать, это надо было подумать и подумать ещё, чтобы от такого отказа последствий не было. Это каждое слово надо было продумать, чтобы не попасть, братцы вы мои, впросак. Да. Мы же умные люди, в конце-то концов… Не правда ли?

Но тут обнаружилось ещё одно обстоятельство, которое требовало ещё более тонкой и обоснованной аргументации к отказу, но в голову ничего «такого умного и тонкого» не шло — просто никакого ума не хватало, чтобы придумать такое… «тонкое», придумать что-то толковое. И посоветоваться нельзя. А время шло, и я чувствовал уже тревогу. И уже ругал себя, но в голову ничего не приходило. А это новое обстоятельство было такое, что уж ум за разум заходил. Честное слово.

И, вообще, эта идея — делать меня героем его литературных эксцессов — представлялась мне не совсем… Не нравилась мне эта его идея, потому что… потому что… Странно, но мы все, все его друзья-приятели ни на грамм не сомневались в огромности его таланта: что-то в нём было такое, что исключало всякие сомнения, но я не знаю, что же это?.. Как определить, в чём выражался этот его талант писательский, если он только собирался, только готовился и только собрался начать. Непонятно. Но мне представлялось, что придёт такое время, когда его назовут гением русской словесности, и какой-то будущий исследователь-диссертант будет копошиться в его рукописях и будет рассуждать о прототипах, будет говорить о том, что он ошибался в своих суждениях, а этими суждениями буду я… Каково?! — нет, мне это совсем и определённо не могло понравиться. Нет.

Он искал тему, и я удивляюсь, как это устроена наша жизнь, то многое, что рядом, мы не воспринимаем и не понимаем, как настоящее, которое стоит нашего внимания и рассуждений стоит. Может, оттого, что это — рядом… Я говорю о его семье, о семье его родителей. Конечно, она сейчас далеко, но ему и в голову никогда не могло прийти, что поводом для литературы может стать собственная его семья, его родители. Они были настолько привычны, что он о них не задумывался, хотя, казалось бы, их-то он мог знать более чем кого.

Но он их не знал. Как и мы не знаем — своих. Это знакомые незнакомцы: их жизнь проходит за полем нашего зрения, потому что они — привычны. Мы даже о характере мамы ничего не можем сказать, а об отце и подавно. Они «хорошие» или они «нудные», что ещё? Какой цвет глаз у вашей мамы? В каком платье она ходит? — я не помню.

Глаза голубые, а платье… платье… — увы, я не помню. Помню, что однажды она шила платье у портнихи. Оно было из плотной ткани, ярко-зелёной ткани. Такой ярко-зелёной, что, казалось, оно светилось этой зеленью. И пуговицы были обтянуты этой тканью, и ещё были шитые какие-то строчки. Прострочки были на груди и на животе.

Это платье ей нравилось, она надевала его в торжественных случаях, а шила его портниха из Семёновки, где служил летчиком её муж. И мы ездили туда на машине. Это было далеко за городом, но это только казалось тогда, что Семёновка далеко за городом, потому что ехали мы по грунтовой дороге, которая всё петляла и петляла среди травных, с ромашками и васильками, лугов. А теперь Семёновка — почти город, потому что нет долгой грунтовой дороги. Есть скучный и быстрый асфальт.