Анатолий Бакуменко - Придурок

Но это ерунда. Было другое. И это другое было в Рае. Она… она… У неё лицо словно свело, оно непривычно жестким стало — жестоким лицо её стало. Может, дело было в муже? Но при чём тут муж, раз человек совсем другой. По-другому ведёт себя, по-другому реагирует, смотрит по-другому. Она словно раздраженной постоянно была.

И Проворов подумал тогда, что, может, просто так принято у них в семье, заведено с самого начала их жизни: она владела мужем, а он был рабом её. Потому что его не возмущали её постоянные окрики. Было ясно, кто в доме хозяин.

А Аля вроде бы и обрадовалась их встрече. Но вот вопрос, и вопрос этот был в глазах её: что же?.. Что же с ним делать, о чём говорить?.. Вообще: зачем он нужен тут?.. Недоумение в глазах её, а он смеяться готов: ну, решай, ну, скажи, дорогая моя, скажи!..

— Как ты тут без меня?

— Я же писал тебе.

— Ах, ну да. Писал. Но там работа, работа и работа. Но что-то ещё было? Ты же жил. Мне интересно, — врала она, не понимая, зачем, и недоумевая. — У тебя девочка, может… Чем ты живёшь?

— Собрался поступать в институт. На днях уезжаю.

— Давно пора, но зачем ехать куда-то? Можно и дома диплом получить.

— Я в Ленинград еду. В педагогический. Там и Эткинд работает, и Берковский. Я…

— Только не это! — резко запретила она, словно запретить могла.

— Я занимаюсь серьёзной наукой, а ты будешь мешать мне, — сказала она и увидела на лице его непонятную улыбку. — Я буду… Я готовлюсь к поступлению в аспирантуру. Сразу. Как кончу университет, сразу и поступать буду. Мне уже предложили.

— Я рад за тебя.

— Вот и хорошо. А я кончу аспирантуру, может, и домой ввернусь. И тогда мы с тобой поженимся, так?

— Аля, не дури. Я еду учиться, а не за тобой подглядывать. Подглядывать я не умею. Понимаешь?

— Перестань! Если ты приедешь, я брошу университет. Честное слово — брошу!

— Дело твоё. Я всё же еду.

— А-а-а… — догадалась она вдруг:

— У тебя тут девочка! Я там, а ты тут девочку без меня завёл! — сказала она, но уже без агрессии.

— Девочки у меня нет, а просто я хочу учиться в Ленинграде. А ты можешь не беспокоиться: мешать я тебе не буду.

«До чего же глупы бывают бабы! — подумал он тогда про себя. — Неужели и мне когда-нибудь достанется такая, боже!..»

Она не поверила, она смотрела на него что-то соображая, что-то придумывала про него, а, когда он простился со всеми, проводила до калитки, сказала сочувственно:

— Я поняла: это у тебя оказалось неизлечимо, да? Ты импотент?

— Да, — признался он ей наконец. — Ты уж извини, так уж в жизни вышло.

— Бедненький, — сказала она с такой же интонацией, как тогда — три года назад, когда мучила его своими вечными чмоканиями.

Он шёл от этого домишки и понимал, что уходит от него навсегда, что больше никогда не услышит этих скрипучих половиц под ногами, что и Алю, может, никогда больше не увидит, а если и увидит, то это будет будничная встреча ничем не обязанных друг другу людей. Как это прекрасно!

Но вот беда, вдруг всплыло в памяти какое-то суетное, какое-то гаденькое чувство — даже сердце защемило немного: будто чувство это было чувством вины. Уже давно, уже прошедшей, но его вины. Он потряс головой, чтобы вытрясти из неё эту пакость. И в голову пришло слово «Лиза». И из сердца выскочила тогда заноза. Оно стало биться ровно, и хорошо было слушать размеренный его ритм.

О Лизе он вспомнил в этот день ещё раз, часа через два. Они были опять с Раей в двести пятом номере «Советской». Этот номер был уже давно привычен им, и не казался таким маленьким, как в тот первый их раз, но… Рая торопилась.

— У меня очень мало времени, я в магазин вырвалась, — сказала она, едва прижавшись к нему. Она сразу стала раздеваться и ему помогла раздеться. Она была резка в движениях, и даже неожиданно груба, и всё торопила его. В этот раз не было никаких её игр: было серьёзное дело, которое они должны были выполнить, и они занялись этим делом. И это было ужасно. Это была механическая работа двух механических тел. Словно две или три простейших кулисы двигались по обозначенным эксцентриками траекториям. Это была механическая работа, которая не могла относиться к нему или к ней, как не может относиться такая работа к человекам, людям.

Ещё нелепей было то, что он вдруг словно со стороны увидел это «сплетенье рук, сплетенье ног»… Он словно со стороны увидел их позы, их размеренные движения при этом, и острый запах человеческого пота ударил в нос. Всё вдруг показалось ему таким омерзительным, таким противоестественным сути человеческой, его человеческой сути, что, боже, господи!.. неужто это любовь такая?