Анатолий Бакуменко - Придурок

Нет не зря, не зря появилась в нём та необъяснимая тяга к небольшому этому томику, не зря с вожделением смотрел он на маленькую книжную полку Алину. Наконец, дождалась его книга, наконец, встретились они. Я боюсь быть нудным, говоря об этой книге, потому что это всё-таки «наука»… Но нет: это самое настоящее искусство, изящное, колдовское — искусство проникновения. То, что делал Выготский в этой книге, завораживало своей виртуозностью, виртуозностью движения его мысли. И ещё завораживало густотой, насыщенностью текста мыслями, их неожиданными поворотами и — парением, сказал бы я. Представьте человека, у которого, только протяни он руку, и в руке цитата или чужое суждение, которое превращается сразу в своё, потому что переосмысливается на ходу, создавая своеобразные ступеньки, по которым шагает его мысль… И вдруг парит, потому что преодолевает вдруг невероятные логические пространства, опираясь на озарение, или рефлексии неосознанные, или… нечёткую какую-то логику.

Я видел однажды, как исполнял Яков Абрамович Белинкис свою лекцию о романе Льва Толстого. Он выхватил три фразы из текста романа и, словно жонглируя ими, словно перебрасывая эти фразы из одной руки в другую, сотворил концепцию «Анны Карениной». Это был такой же фокус, какой сотворил Воланд, произнеся сакраментальную ту фразу: «Рукописи не горят», — и бац!.. Что называется: «Але — он!» — и рукопись уже под задницей у Бегемота. Из ниоткуда.

Я не о фокусе Белинкиса или Воланда, я о поразительной виртуозности мозга Выготского, когда он скользит от мысли к мысли, скользит по этой, созданной им, паутине, чтобы произвести движение своей мысли и в нас, заставляя рефлексировать и погружаться и наш мозг в своё творчество.

О чём эта книга? Проще сказать, что эта книга о том, как построено произведение, и о том, как происходит восприятие произведения. Она о форме и содержании. Как мало я смог сказать о книге, потому что… потому что… Как же это?.. У Выготского понятие сюжет не связано с понятием фабулы — как движение к сложному от простого, это элементы, из которых строится композиция, это совершенно разные для него вещи, они отличны от того, что подразумевает под этими терминами теория литературы. У него это обозначение двух движений, существующих в произведении искусств, двух движений, направленных иной раз навстречу друг другу, но, направленные навстречу, не всегда движения эти сталкиваются. В «Гамлете» движения эти не встречаются, они идут параллельными курсами, но навстречу… Боже! Да в этом ли дело? Дело-то совсем в другом.

Дело в том, что есть люди среди людей, что есть эти островки в немыслимом этом мире, что есть эти люди-островки, встреча с которыми побуждает мозг, как с трамплина, рвануться в свой собственный поток в собственном своём сознании. И совсем неважно, чем названа фабула, чем назван сюжет, «карнавальность» ли это, роман ли, утопия или антиутопия — не в том всё дело. Дело не в формулировках. Важна эта встреча с человеком умным, встреча, которая ведёт тебя к узнаванию, к познанию себя, подстёгивает и ведет твой мозг.

Проворов был рад этой встрече. Она была похожа на встречу с Зельдовичем. Так же зажегся, загудел «примус» в его душе, таким же жаром наполнилась его голова. Тогда он подумал, что встречи с людьми в книге намного значительней встреч в жизни: общение предполагает диалог, а значит — быстроту мысли. Он же, вот беда, тугодумом был, до него дольше, чем до других, доходило, и часто доходило не так, как до других; часто доходило не то, что доходило до других. Иной раз и чувство такое появлялось, что читал он книгу другую, хотя и автор и название те же были. А общение… общений он иной раз и боялся. Да, даже боялся.

Помню, ему надо было выступать на первой его, на студенческой конференции. Тема была представлена расплывчато что-то по Достоевскому. И он выписывал карточки, постулировал чужие мысли, и ему было скучно, потому что он знал, доклада не получится. Хоть тресни: в голове ни одной своей мысли нет. И он тупо смотрел на разложенный перед ним пасьянс из цитат и «выжимок», а мысль, оказалось, шла своим неведомым и привычно незаметным путём его «мычалок», шла мысль своим путем, и неожиданно понял он что-то новое, что-то своё в Достоевском. Это было за пять минут до выхода его к кафедре. И он боялся, что не донесёт свою мысль до кафедры, что обязательно расплескает её, так как голова его вдруг закружилась от внезапного озарения, и ноги едва слушались.