Анатолий Бакуменко - Придурок

Что сперва он говорил, то неважно: то были общие места. Слова ни о чём. Но жар поднимался и гудел в нём, и он не слышал за гулом этим, как говорит, как произносит пустые те слова, а в конце была высказана эта его мысль.

В «Преступлении и наказании», в конце романа Достоевский говорит, что перед Раскольниковым открылась новая жизнь, но эта новая жизнь — тема уже другого романа, который он обязательно напишет, а роман про братьев Карамазовых задуман был им как трилогия, так почему же не дописал их автор? А потому, — сказал Пётр, — потому, сказал он, — потому что для Достоевского жизнь его героев неразрывна с борьбой идей, которая происходит в их головах. И когда эта борьба кончается, когда герои приходят к одной мысли, они перестают жить: жизнь в них кончается. Продолжения не будет. Жизнь в движении, в статике — смерть. Жизни — опять не будет. Она уже кончилась.

Тогда в глазах Белинкиса сверкнул интерес, и Лурье встал из-за стола… А он сбежал из-за кафедры, спрятался, чтобы не говорить ни с кем. Он ни с кем не хотел говорить. Он боялся, что, если ему возразят, он не найдёт в себе аргументов…

После Белинкис несколько раз пытался заговорить с ним, но он отвечал односложно, смущался и уходил от разговора: ну что он мог сказать самому Белинкису?! Что?..

Позже, лет через пятнадцать, а, может, все двадцать лет через, в одной из работ Гроссмана он наткнётся на подобную мысль и подумает спокойно: вот, оказывается, какой умный я был… И усмехнётся.

Смешно это, право. Да.

В тот вечер появился в общаге Лёшка. Он теперь редко бывал и в институте, и в общаге. И было непонятно, то ли он живёт — Надежды и готовится к свадьбе, то ли скрывается от неё у родителей в Стрельне, а когда вот так появлялся, всё равно было непонятно.

— И что же, вы сбежали? — почему-то развеселился Лёшка, когда Проворов вернулся с левицинского вечера.

— Уху, — промычал Проворов и понял, что ему тоже вдруг становится весело. — Сссиганули оттудова. Сссиганули, — просвистел он, растягивая своё длинное «с». — Сссыпанули оттудова.

— А он?

— Да при чём тут он, Лёша?.. Есть стихи, есть умный человек, и слушать его да слушать бы… И ребятки все умницы, а я как болван среди них…

— Слишком умны?

С Лёшкой всегда было просто: с ним можно было разговаривать, а вот с Олежкой Артемьевым говорить было не просто: он всегда — вот именно — «слишком умным» хотел быть.

— Умным слишком невозможно быть. Можно быть умным, а можно быть глупым. А слишком… — это уж слишком получается. Но быть глупым… Знаешь, такое чувство действительно есть, что глупый.

— Это ты-то?..

— Это я-то, я-то… Не пойму, так ли всё или немного выдумал я. Знаешь, я утром в июле или августе (не помню когда) шестьдесят восьмого приехал в Петергоф, иду по аллее… нет, это не репродуктор был. Должно быть, «транзистор» кто нёс… Десант в Праге, Дубчек бежал на юг, а репортёр будто в аэропорту, будто видит американского посла, который плачет, потому что своих ждал… Нет, это я, пожалуй, выдумал… Если б там намечался НАТОвский десант, то Третья мировая могла начаться. Пожалуй, я это выдумал. Репортёр просто наших тогда встречал. И плакал посол…

— Ну и?..

— Я, конечно, понимаю, что свобода, что волеизлияние людей, что он хотел лучшего… Помнишь, Дубчек о социализме с «человеческим лицом» говорил? Но — меня своя родина… Какие бы ни были правители, но она моя Родина. Понимаешь, тут точка зрения должна быть. Нулевая координата. Она не может быть универсальной, она субъективна… Она от интересов зависит: кому и что выгодно. Это я так думаю. А может, проще: провинциал я. И понимаю не так, как надо. Примитивно, может… В общем, я не так, как ребята, думаю… потому что… потому что… и социализм у нас разный: у чехов, поляков, венгров — у них всё другое. Они живут легче, проще им, и вдруг это… Может, просто кому-то не нравится, что они буфер между нами и Западом. Но не верю я в «универсальную» свободу. Что для одних свобода, то для других может стать рабством. Понимаешь?

— Петь, а нам нужен буфер? — спросил Лёшка и вдруг сделал дурашливо округлый жест перед собой: — Зачем нам с тобой буфера?

— «Буфера» нам с тобой, Лёша, ещё понадобятся. Мне так кажется.

— Зачем? Мне хотелось бы читать те книги, которые я хочу, но которых у нас нет. Пильняка хочу прочесть, платоновский «Котлован», «Раковый корпус»…

— А ты не читал? Я же тебе давал…

— Я не «самиздат» хочу. Хочу, чтобы книжка на полке стояла. Может, и читать мне не захочется, но надо, чтобы она была. Вот так, чтобы на полке стояла…