Артур Филлипс - Прага

||||В Будапеште рядом с нами повсюду ходят люди, пережившие моральную проверку. Смелый ходит прямо, трус ходит горбясь, но мы заметно отличаемся от них, столь же заметно, как если бы носили декоративные шрамы на щеках и диски в губах. У себя на Западе мы избежали кое-каких экзаменов, и есть те, кто благодарит Бога за||||

Господи, она пошла домой с Брайоном.

||||эту, по-видимому, окончательную отмену страшного испытания. Но некоторые из нас, наверное, страстно хотели бы этого. Мы знаем, что могли бы его и не пройти, как не прошли многие из тех, что ходят по улицам Будапешта крадучись и опустив глаза. Мы знаем, что оказаться под ярмом тирана не доставило бы нам удовольствия. И все равно есть среди нас, приехавших с далекого Запада, такие, кто думает об этих испытаниях с некой завистью. По крайней мере ты знал бы, кто ты есть. Ты знал бы, из чего сделан. Ты знал бы пределы своих возможностей. А если ты прошел испытание? Если не сломался? Можем ли мы точно знать, что оказаться под этим ярмом не доставляет никакого удовольствия?||||

Жизнь — произведение искусства. Эмили поняла бы, что это значит. Что есть у Имре. Чего никогда не понять Скотту. Я еще не готов для нее, и она это знает. Я недостаточно серьезный. Я недостаточно какой-то. Она ждет, пока я стану вполне каким-то. Эмили пытается научить меня жить как она. Ждет, пока я отчетливо что-то увижу и покажу ей, что я это вижу. Она не может меня целовать, пока мы не равны.

||||И хотя мы видим во многих венграх естественную зависть к нашему богатству, нашему покою, нашему помилованию от Истории, даже в глазах побежденных все же остается своя гордость, и она оправдана. Даже у тех, кого сломили, кто пошел на компромисс, кто прислужничал, кто сбился с пути, кто думал, будто поступает правильно, поступая плохо, или знал, что поступает плохо, но чувствовал, что у него нет выбора, кто воспользовался преимуществами того времени и теперь раскаивается или просто, задыхаясь от гнева, получает возмездие — даже в глазах этих людей я замечаю что-то сильно похожее на снисходительность: нас не проверяли, и они это знают. Нам никто не предлагал прислужничать, чтобы спасти друга, отличать темно-серое от темно-серого. Даже те, кто не выдержал, становятся как будто выше, когда смотрят на нас, которые даже не пробовали выдержать. Они не только завидуют нам. Они и смеются над нами. И я не могу сказать, что они неправы.||||

Может, она и сейчас с Брайоном, взяла выходной лениться и любиться под липкими простынями и открывать окна, голой и медлительной нести холодное питье? Та лысая девчонка здесь.

Тут, в привычных условиях, Джон соображает, что на самом-то деле несколько раз видел Ники в редакции, она вот так входила в отдел новостей, с папками подмышкой, тонкая и агрессивно элегантная в блейзере, футболке, берете, джинсах и солнечных очках.

— Развлекись! — говорит она и бросает Джону на стол огромную папку из вытертой кожи, завязанную на углах толстыми черными шнурками с разлохматившимися кончиками. — А мне нужно убедить нашего парня из колоний что-нибудь взять отсюда.

Ники хлопает по второй папке, один раз стучит в дверь и входит в кабинет редактора.

«Нашел и вернул, понял?» — приписано у телефонного номера на почтовом ярлыке на внутренней стороне обложки. Джон переписывает номер.

Первая фотография в стопке — большой, размером с газетную страницу, черно-белый аккуратно смонтированный коллаж: в большом зале несколько сотен советских правительственных чиновников — жирных, недовольных, в одинаковых костюмах, — сидят и внимательно смотрят на оратора, который стоит на трибуне с красочными серпом и молотом на передней стенке. Оратор — высокий русский военный чин, маршал в мундире, на груди забрызганном медалями и орденскими планками и цветением затейливых эполет. На трибуне лежит его фуражка — огромная русская военная фуражка, похожая на наклонившуюся суповую тарелку с козырьком. С необыкновенно серьезным и напряженным лицом маршал тычет указкой в висящий у него за спиной огромный экран. На экране для сотен аппаратчиков спроецирован мультипликационный персонаж — человекоподобная мышь в двуцветных туфлях и глухо застегнутой нарядной рубашке. Мышовы короткие штанишки, однако, спущены на лодыжки, потому что мышь яростно мастурбирует. Бусинки мультипликационного пота летят с его лба и больших черных ушей. Глаза крепко зажмурены в диком исступлении, одна маленькая четырехпалая лапа стискивает мультипликационный член, а вторая высоко поднимает портрет Константина Черненко, одного из последних и покойных генеральных секретарей Советского Союза.