Анхелес Мастретта - Любовный недуг

Эмилия оперлась на нее и почувствовала, что она дрожит.

– Почему ты отпустила ее? – спросил Диего, который принес одеяло.

– Потому что с ней нельзя ничего поделать.

– Тетя ушла? – сказала Эмилия, окончательно проснувшись. – Я хотела пойти с ней.

– Даже не думай, – предостерегла ее Хосефа, наливая себе чашку холодного липового настоя. – Пойдем спать, – сказала она, расчесывая ей волосы пальцами, как делала, когда дочь была маленькой. – Пойдем, я тебе спою песенку, почешу тебе спинку, – говорила она Эмилии по дороге в спальню, завораживая ее своим голосом как последним ароматом детства, перед которым та не могла устоять.

На следующий день, когда Хосефа вышла в город, как делала это каждое утро, она увидела, что все вокруг оклеено желтыми плакатами, которые извещали о приезде кандидата в президенты Мадеро и приглашали всех встретить его на вокзале.

От ее дома до дома сестры было семь кварталов по прямой и еще два налево. Хосефа пролетела их за несколько минут. У нее в сумке всегда лежал ключ от дома Милагрос. С ним она чувствовала себя в полной безопасности при любой катастрофе. Она вошла в дом, бегом пересекла внутренний дворик, залитый золотистым светом. Поднялась по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, пересекла теплую гостиную. Фортепьяно было открыто, как всегда, потому что Милагрос говорила, что закрытое пианино – к несчастью. Все остальное в этом доме тоже существовало не само по себе, а имело свое предназначение. Здесь царила спокойная, но продуманная гармония.

Хосефа не остановилась, как обычно, посмотреть, какую новую антикварную вещицу приобрела ее сестра, а прошла прямо в спальню и с шумом распахнула дверь. Ставни на длинном балконе, выходящем на площадь Пласуэла-де-лас-Пахари-та, были закрыты, чтобы в комнату не проникали солнце и уличный шум. Хосефа закрыла глаза, привыкая к темноте, но, открыв их, увидела лишь пугавшую ее черноту. Тогда она подошла к балкону и на ощупь попыталась открыть ставни.

– Полоска света смело ворвалась в комнату и остановилась на Милагрос, которая беспробудно спала, подобно Истаксиуатль. [24]одетая как накануне, даже не сняв сапожек. Рука свешивалась на пол, где лежали несколько листовок, окрасивших город в желтый цвет.

– Сестренка! – прошептала Хосефа, снимая с нее ботинки.

– Что? – отозвалась Милагрос, зарываясь в подушку.

– Я тебя очень люблю.

– Я знаю.

– Ты еще жива? – опять спросила Хосефа, которая еще никогда не видела ее такой усталой.

– Да, – ответила Милагрос, укрываясь за одеялами от солнца, мешавшего ей спать.

– Слава богу! – вздохнула Хосефа, закрывая ставни.

– Какому богу? – спросила Милагрос из своего летаргического сна.

– Богу войны, – сказала Хосефа.

Медленным шагом, насвистывая, она вернулась в дом Ла Эстрелья. Она и так уже опоздала и подумала, что ее муж, наверное, в аптеке вместе с Эмилией, которая в последние месяцы спускалась туда с ним рано утром и оставалась среди флаконов и запахов лекарств на целый день. Она освоила многие рецепты Диего и некоторые из его хитростей, перечитала треть книг по медицине, обнаруженных ею на столах, и навела порядок на полках, с которых она с детства привыкла стирать пыль, пока ее отец пел лирические арии, поднимая себе настроение по вечерам.

Когда она закончила уборку, Диего не мог скрыть свое недовольство. Он был уверен, что теперь не сможет ничего найти.

– Ты все перепутала, – воскликнул он, хватаясь руками за голову и садясь на высокую скамейку, чтобы оттуда потребовать у нее отчета. – Поэтому я всегда запрещал твоей матери здесь хозяйничать. Где мне теперь искать то, что мне нужно?

– Все в алфавитном порядке, – четко сказала Эмилия. – Я всю свою жизнь видела, как ты кружишь, чтобы что-нибудь найти. Мне бы понадобилось много лет, чтобы разобраться с тем, что ты знаешь на память или интуитивно. Разве ты сам себя не слышишь? Ведь по крайней мере двадцать раз на дню ты сам себя спрашиваешь: «Куда я это положил?» А теперь все легко можно найти.

Диего слушал, как она все это произносит безапелляционным тоном и думал, что дочка уже взрослая и что осознать это ему очень трудно.

– Зазнайка, – сказал он. – Спорим, ты не найдешь консервированную кассию.

Эмилия развернулась на пятках и подошла к третьему стеллажу.

– Что тебе принести, цветы или стебли?

– Цветы, – пробормотал Диего.

Эмилия взяла прозрачную склянку янтарного цвета, наполовину заполненную сиропом, в котором плавали маленькие белые цветы. Она вынула пробку и понюхала содержимое, прежде чем отдать ее Диего, хотя он издалека увидел, что она нашла то, что он просил.