Джей Рейнер - Доизвинялся

– Дай-ка посмотрю.

Послание на странице в линейку, вырванной из студенческого блокнота, было накарябано пурпурными чернилами. Множество слов заглавными буквами, а некоторые даже трижды подчеркнуты.

– Ребята, это псих. В газете мы такие постоянно получали. Выведено эмпирическим путем: если цветные чернила налинованной бумаге, значит, сумасшедший. Только послушайте этот вздор под конец: «Остерегайся деток в инвалидных колясках, ведь и они тоже могут быть пехотинцами в будущем арийском ополчении».

– Это означает, что угроза может исходить откуда угодно.

– Понимаю, но…

– Сэр, мы должны всерьез воспринимать любую угрозу вашему физическому благосостоянию.

– Ты говоришь о моей безопасности?

– Сэр, да, сэр.

Свернув, я вернул ему страницу.

– Фрэнки, Алекс, делайте то, что считаете нужным, но, пожалуйста, не переусердствуйте. Обещайте.

Фрэнки сказал:

– Ответные шаги будут пропорциональны.

Иными словами, все транспортные средства, в которых я перемещался, включая реактивный самолет, отныне проверялись перед тем, как я туда садился, и что всю почту дважды просвечивали рентгеном, прежде чем Франсин и Элис ее вскрывали. С этими процедурами я готов был мириться, пока они не мешали текущей работе, которая теперь вступала в новую стадию.

Я слетал в Дрогеду извиниться перед премьер-министром Ирландии за кровавые бесчинства Кромвеля. На трогательной церемонии в Ханое я извинился перед группой облаченных в шафрановые одеяния монахов за безалаберные авантюры США во Вьетнаме. Я полетел на юг в Австралию к тускнеющему закату над скалой Эйера. Там я рассказал душераздирающую историю про моего жившего в девятнадцатом веке предка Иеремию Уэлтона-Смита и про его чудовищное обращение с аборигенами, жившими на овечьем пастбище, которое он считал своим, а после принес полнейшие и откровеннейшие извинения главам общин за лишения, которые потерпел их народ от белых европейцев. В ходе лихорадочного турне по городкам полуострова Индостан я по очереди извинился перед Индией, Пакистаном и Бангладешем за всеобщую путаницу и неразбериху, устроенную британцами с разделом территорий, а потом поехал еще дальше на восток, в Нанкин, где от имени англичан, американцев и французов просил прощения за разорительные Опиумные войны.

Счастливые были времена. Я путешествовал по всему миру, встречался с интересными людьми и просил у них прощения. Со мной обращались так, будто я наделен особой мудростью, и по мере того, как множились успешные извинения, я начал понимать, как могло сложиться такое впечатление. По счастью, у меня была подруга, которая не давала мне витать в облаках и помогала не терять связи с реальностью. Рядом с Дженни я никогда не смущался моих «любовных рукоятей».

Сама мысль о том, что из такой работы можно извлекать какие-либо побочные выгоды или удовольствия, представлялась нелепой, но это лишь показывает, как иногда тебя способно подвести даже самое буйное воображение. Однажды утром Дженни пришла ко мне с письмом, и уж оно-то не было вырвано из студенческого блокнота, не было написано пурпурными чернилами.

– Милый, – сказала она, протягивая мне его, – ты сдал экзамен с отличием.

В детстве я лелеял честолюбивую мечту стать рок-звездой. Голоса у меня не было, ни на одном инструменте я играть не умел и уроков брать не намеревался. Тем не менее я имел смелость считать, что среди моих сверстников как никто другой подхожу на роль рок-идола. В этом я ничем не отличался от любого подростка. Позднее, став звездой «Бригады Нортхиллс» миссис Баррингтон, я пришел к выводу, что мое будущее не на сцене, а за ней, в роли повара при рок-звезде, – в то время я считал это не по годам реалистичной оценкой собственных талантов. Определившись с карьерой, я взялся отбирать певцов, которые заслуживают место в моей коллекции записей, но делал это, сообразуясь не со своими, а с их вкусами. Меня устраивали только те певцы и музыканты, кто интересовался едой и винами и, следовательно, мог бы позднее удостоиться моих услуг.

Я прочесывал пачкающиеся типографской краской страницы таких обязательных музыкальных изданий, как «Новый музыкальный экспресс» и «Мелоди мейкер», выискивая крупицы сведений о гастрономических авантюрах рок-звезд. Сплетен про омары и шампанское было недостаточно. На них кто угодно может швырять деньги. Такие лжеделикатесы – пустая победа наличных денег над невежеством. Я выкапывал те маловероятные личности, которые понимали важность услад желудка, а найти их оказалось непросто, хотя временами и такие встречались. Например, из одного интервью в «НМЭ» я узнал, что Дэвид Боуи любит расслабиться, читая итальянские поваренные книги, и что он сам готовит собственную пасту из эксклюзивной марки муки твердой пшеницы, которую ему привозят самолетом из одного магазинчика в Болонье туда, куда забросят его гастроли или прихоть. Это была счастливая случайность, ведь, по общему мнению, Боуи недавно заново обрел второе дыхание после выхода своего альбома «Летс Дэнс». Говорить, что ты фанат Боуи, стало модно; но я решил, что еще круче, если фэнство основано на неизвестных гастрономических фактах Боуи («Ну да, на самом деле он сам готовит собственные тортеллини [34]с дичью и белыми грибами. Он просто чудеса творит с машинкой для изготовления лапши и макарон». Еще я выяснил, что Дейв Гилмур из «Пинк Флойд» владеет внушительной коллекцией вин, – приятная новость, потому что «Стена» оставалась обязательным альбомом для коллекционирования.