Лиза Уэлш - Берлинский фокус

– Так, значит? Впервые за много лет я прошу тебя об услуге, и ты отказываешь без извинений и причин?

Солнце било в окно, и на столе между нами лежала мозаика золотистых квадратов. Я повернулся и выглянул во двор, где весенний ветер шевелил верхушки платанов. Ранней весной кто-то посадил в горшках луковицы, и теперь на подоконнике подрагивали лиловые гиацинты, наполняя кухню своим ароматом. Отличное место для встреч. Здорово собираться здесь дружной компанией за большим столом, зная, что даже если проснется ребенок, он всего в двух шагах.

Я покачал головой и понизил голос:

– Я бросил карьеру не для того, чтобы досадить тебе. И на заметку: я извинился.

Мы услышали, как в замке поворачивается ключ. Прошло несколько секунд, пока Эйли снимала пальто, и наконец в дверях показалась ее голова. Волосы забраны в пучок, но ветер выбил несколько прядей, и они мягко струились по румяным, как осенние яблоки, щекам.

– Привет. – Она улыбнулась Джонни и тут заметила меня. – Ой, Уильям.

Я поднялся, надеясь, что мой окурок не вызовет семейной ссоры:

– Все нормально. Мне пора.

Эйли вошла в кухню, посмотрела на блюдце, но ничего не сказала.

– Ты уверен?

– На все сто.

Она посмотрела в другой конец стола:

– Джон?

– Отпусти его, Эйли, у него полно дел.

Она переводила взгляд с одного на другого, чувствуя напряжение между нами, но не понимая причины.

– Как Грейс?

Джон отхлебнул пива.

– Я только что смотрел, она спит.

– Хорошо. Я загляну к ней, как только провожу Уильяма.

Джон пожал плечами. Я снял куртку со спинки стула:

– Не стоит.

Но Эйли все равно пошла со мной. В коридоре она обернулась:

– Что случилось?

– Джон хочет, чтобы я выступил на его вечере, я сказал, что не могу.

– Не можешь или не хочешь?

– Не могу.

Она посмотрела мне в глаза и осторожно взяла меня за руку. Она заговорила нежно, словно увидела меня впервые:

– Уильям, что с тобой произошло?

От ее прикосновения, от ее тихого голоса на глаза навернулись слезы. Я вырвал руку:

– Ничего, я просто больше не выступаю.

– Не злись. – Эйли улыбнулась. Как ей удается переключаться с жесткого профессионализма, что я наблюдал в тюрьме, на такое сочувствие, что вся моя эмоциональная броня готова разрушиться от одного взгляда? Может быть, это потому, что она недавно стала матерью? – Я поговорю с Джоном. У него много работы и… ты же знаешь, каким он бывает, когда хочет чего-то добиться. – Она покачала головой. – Каждый раз, как мы встречаемся, кто-то из нас грубит.

Я улыбнулся в благодарность, что она сменила тему.

– Тогда в баре никто не грубил.

– Мне показалось, ты был слегка раздражен.

– Возможно.

– В общем, я рада, что мы повидались. Хотела извиниться. Я могла проявить больше сочувствия. Ты такое пережил, а я…

– Не сомневалась, что я виновен?

– …не проявила достаточно понимания.

– Ты выражаешься как адвокат.

– Хорошо. Я же адвокат.

– Мне придется идти в суд?

– Нет, если никто из них не откажется от признания.

– Чудно. – Я помолчал. – Эйли, если преступление совершено давно, есть ли польза от старых улик?

– Сложно сказать, зависит от улик, но технологии сильно продвинулись. Давно похороненные дела поднимают, расследуют заново и находят преступника с помощью анализа ДНК и тому подобного. – Она улыбнулась. – Многие из тех, кто считал, будто им все сошло с рук, сегодня шарахаются от звонка в дверь. А почему ты спрашиваешь?

– Да просто читал в газете.

Эйли посмотрела на меня с сомнением. Но без неприязни.

– Пожалуйста, подумай о вечере Джона. – Она смотрела в мои воспаленные глаза фиалковым взглядом. – Он тебя обожает. Твое участие много значит для него.

– Я подумаю. Но ничего не обещаю.

– Не обещай.

Она потянулась и поцеловала меня на прощание. Не считая моей встречи с матерью, женщина целовала меня впервые за долгое время. Мне было приятнее, чем должно быть.

Выходя из двора, я понял, что не спросил Джона, чему посвящен вечер.

Остаток дня и большую часть длинной трезвой ночи после выступления мы с Сильви придумывали, как превратить номер в супер-секси-конфетку, которую мы обещали Улле. К утру мы наконец все решили. Мы отрепетировали и разошлись по домам с чувством приятной усталости после хорошей работы.

Конечно, трюк с распиливанием – всего лишь часть нового шоу, но я радовался, что расту над собой в сравнении с тем, что я показывал в клубе у Билла. Мы придумали грандиозный финал, настоящий вызов смерти. Сомневаюсь, что публика «Хамелеона» видела что-то подобное.