Олег Ермаков - Песнь тунгуса

— Дядя, — зову я, и он подходит, глядит требовательно.

Открываю старый буфет, достаю бидончик с молоком, наливаю в блюдце. Дядя с одобрительным рокотом утыкается в мою руку, так что немного молока проливается на пол. Шикаю на него, не злобно. Свое происхождение я веду от кошачьих. Мне понравилось наблюдение одного заезжего бича-философа о том, что род человеческий делится на кошек, собак и крыс. У каждого, как в старину у тунгусов, и есть тот или иной тотем. Мой тотем — кот. И Дядя с драной башкой это прекрасно знает. Драться-то он любит, а вот дело, ради которого его и определили здесь на пансион, — ловлю мышей — нет. Обычно я демонстрирую ему с укоризною серого лазутчика, прибитого мышеловкой, а он со скукою воротит свою морду. Ну а я драться не люблю. Теперь. Раньше — ох-хо-хо, и дурен же был, со вкусом подходил к этой молодецкой забаве в подворотнях города У, как все называли Улан-Удэ. Сил баргузинских было не занимать. В голове ветер, за пазухой пусто, а в кулаках литая дурь. С Ванькой Зыряновым, другом детства из Баргузина, разработали план ограбления сбербанка, с подкопом, но тут-то и появились две подружки, студентки-геологини, одну из них, синеглазую, лобастую, с зубами-чесночинами звали Любой. Пришлось копать в другом направлении. Но окончательный поворот случился позже, на берегу другого — уже соленого — моря, в Крыму…

— Значит, утечка может идти через другие каналы, — не отступает Гена.

— Какие? — спрашиваю, наблюдая, как торопливо, но тем не менее с достоинством, лакает Дядя.

— Какие, какие, — нервно повторяет Гена, тоже глядя на Дядю. — Сказано было, домашние враги ваши.

— Потому-то ты и предпочитаешь волочиться за юбками? Peace and free love?

— Ну да, ведь я с запада, как все тут у вас говорят.

— Что ж, разумно. Но вообще-то не будем преувеличивать, Ген. Революция если и случится, то прежде всего в мозгах. Когда все увидят новоявленный заповедник созерцателей.

— Но для этого нам надо захватить власть, да? — громко спросил Гена и осекся.

Он тут же рассмеялся и пробормотал, что чувствует себя порой персонажем какого-то спектакля или голливудского кино про кубинских партизан. При том, что Голливуд никогда такого кино и не снимал, да и не снимет, несмотря на все торжество демократии в Штатах. Другое дело у нас — Иосиф Кобзон с накладной бородой и деревянным автоматом поет «Куба — любовь моя».

Я киваю и напоминаю, что это произойдет мирно, по-толстовски. Наш Прасолов займет сначала пост главного лесничего, потом — замдиректора, а затем уже и директора. Тут-то и пригодится моя картотека с претендентами на должности лесничих, бухгалтера и так далее. Никакого насилия. К чему наступать на те же ленинские — да и любые другие революционные — грабли. «Мы мир насилия разрушим», чтобы учинить насилие вселенского размаха — на одной шестой суши. Мне насилие противно после крымского просветления.

Подозреваю, что Генрих Юрченков и сам с государством не в ладу, не за туманом, как в песенке поется, он отправился с другого края страны сюда. Но человек он уклончивый и на все попытки поговорить о настоящих причинах его добровольной ссылки отшучивается или туманно намекает на какие-то сердечные дела. Живет он по соседству с ключницей Зиной один, в паспорте, как говорит Люба, печатавшая приказ о его зачислении в штат, указано, что разведен, имеет сына.

Поэтому его обеспокоенность происками лесничего в капитанке и вкрадчивыми расспросами гостя с хамелеоном на шее Некляева вполне объяснима.

В пекарню кто-то входит.

Мы — все трое, Дядя, я и Генрих — оборачиваемся. Появляется женское лицо, обрамленное русыми прямыми волосами. Это новая заведующая клубом Вострикова. На ней какой-то городской плащик, беретка, клетчатая юбка и туфли на каблуках. Женская половина поселка гадает, долго ли она еще будет форсить и когда же натянет обычную одежду аборигенок: старую куртку, телогрейку, меховую безрукавку, теплый платок, сапоги или резиновые боты. Лицо Юрченкова мгновенно преображается. Мое, наверное, тоже. Невольно я опускаю взгляд на Дядю. С его усов капает молоко. Мы все здороваемся, кроме Дяди.

— Вот это да! — восклицает она. — И нет зимы. А я хотела уже обуваться в валенки.

Мы смотрим на ее ноги.

— А я по вашу персону, — сообщает она Гене, и тот преображается еще больше, но тут же слегка и насупливается или, точнее, настораживается. — У меня проблемы со светом.

— Да? Но как вы узнали? Здесь же бакк, а не бах…