Олег Ермаков - Радуга и Вереск

И она зашагала по своей улочке. Косточкин смотрел ей вослед. Потом он обернулся к собору и продолжил свое восхождение.

С площадки позади собора он окинул взглядом старый город в оврагах и на склонах, кирпично-деревянный, с трубами и садами. Отыскал первую, крайнюю Веселуху, дальше — башню, в которой повстречал длинноволосого Охлопьева в очках. Третья — круглая башня без купола — едва виднелась над деревьями и крышами. Вторая Веселуха? Кажется, она и есть… Косточкин впал в свою обычную медитацию. Полет в черную дыру вызвал озноб. Косточкин встряхнулся, повернул и пошел в ворота в белой ограде.

Во дворе пахло свежим хлебом, его выпекали справа, в небольшом кирпичном домике. У Косточкина потекли слюнки. Он подумал, что надо побыстрее пройти двор, выйти на ту широкую улицу и бежать по ней до первого кафе.

Навстречу ему шла девушка или женщина, простоволосая, в длинной черной куртке, из-под которой выглядывали трико с лампасами, рваные кроссовки. Платок она несла в руке.

— Господи помилуй, — сказала она, с улыбкой взглядывая на нахохлившегося посинелого Косточкина. — Идите грейтесь в Дом.

Повернувшись, указала на собор.

— Там так жарко! — И с этими словами она взмахнула платком.

— Да, пожалуй, — пробормотал Косточкин, косясь на ее распущенные волосы и какое-то потасканное, но явно красивое лицо.

— Пожалуй! — воскликнула она и засмеялась. — Вот и пожалуй! Ну? — Она тянула руку.

Косточкин полез в карман и опустил в ее узкую ладонь десятку.

— Дай тебе здравия Богородица. Приходи завтра. А еще что-нибудь увидишь. Где твой фотик? У тебя же был фотик? Я видела. Я в детстве тоже рисовать любила. Рисовала облака, собачек, корову Дашку. В студиях, это самое, занималась.

— Ну а что же забросила? — спросил Косточкин.

Девушка вдруг изменилась в лице и быстро набросила платок на густые каштановые волосы. По двору шел священник в рясе, с крестом, бородатый, в малиновом головном уборе. Она тут же кинулась к нему.

— Отец!.. Отец!..

Потянулась губами к его руке. Тот позволил поцеловать с некоторой брезгливостью и перекрестил ее.

Она засмеялась ему в спину, озираясь на Косточкина. Кулаком зажимала себе рот.

— У-а-ха-ха… Много их в рясах, — заговорила негромко, слегка приплясывая, — прикрываются… А завтра все будут голыми. — И она начала напевать: «Мати Мария, где ты спала, ночевала? — Во Божьей церкви, во соборе, У Христа Бога на престоле»…

— Почему? — спросил Косточкин, понимая, что не следует этого делать, ну в самом-то деле, чего толковать с нищенкой, да еще, по всему судя, придурковатой?

Она вытаращила на него карие с крапинками глаза. Нет, она явно была глупой. Косточкин пошел было прочь.

— А куда же ты? — спросила она.

— Пойду, до свидания.

— Свидание-то завтра и выйдет у всех, — сказала она и хлопнула в ладони. — Так приходи с фотиком!

— Тебя фотографировать? — решил пошутить Косточкин, уходя.

— Всех! И больших начальников! И всех, всех. Завтра будет им баня! У-а-ха-ха! Приходи, сам увидишь! Удивишься! И тогда больше денюжку дашь. А еще Мартыновну сфоткаешь. Она обещает завтра, обещает, самое, ё-моё, улететь со своими птичками прикормленными. Вот зачем она их кормила-то! Ну умора! Умора и будет, приходи!

Косточкин быстро пересек соборный двор, стараясь не оглядываться, но, поворачивая к главным воротам, все-таки покосился — и увидел темную фигурку в тех воротах, в которые он сюда вошел, мгновенно пожалев, что нет фотика -то, хороший был бы кадр, — она там стояла как будто на краю неведомого сизого океана. За нею свинцовел мир оврагов.

Косточкин быстро прошел дальше, миновал арку прямо в одной из церквей соборного комплекса и оказался над мглистой зимней туманной улицей. Глянул влево — улица уходила вверх, к центру, повернул голову в другую сторону и у каменной длинной лестницы собора увидел пожилую женщину в кирпичного цвета платке, синем пальто. Вокруг нее ходили голуби, один сидел на плече, другой на голове.

Косточкин повернул налево и через пятнадцать примерно минут сидел в кафе, уплетал горячее пюре с подливой, пил крепкий кофе с небольшими пирожками и поглядывал на экран телевизора.

В местных новостях сообщали, что завтра в собор возвращается главная реликвия города — да и реликвия целой страны — Одигитрия, икона конца шестнадцатого века, которую реставрировали два года в Москве. Икону написали по велению Годунова, передали в дар городу в год окончания строительства крепости и поместили над главными воротами. Во время штурма крепости польскими войсками башня была повреждена, но не икона, она оставалась на своем месте. Потом эту икону возили с собою войска в войну с Наполеоном, Кутузов перед нею на Бородинском поле молился.