Генри Саттон - Детские шалости

Он особенно хорошо помнит, как это ощущение охватывало его, когда он возвращался на автобусе домой из школы — в то время он ходил в школу. Они сидели с одноклассниками на заднем сиденье автобуса и изгалялись друг над другом или над девчонками, которые сидели впереди, швырялись в них пустыми банками из-под «Кока-колы», или жвачкой, или поливали их пригоршнями хрустящих сухариков, или иногда с хрустом давили сухарики у них в волосах, и он всегда чувствовал, как эта удушающая тяжесть сдавливает его грудь. И именно поэтому, предполагает Марк, он начинал вести себя еще более развязно, еще более жалко, как будто дрался за воздух, за пространство. Эти девчонки ненавидели его по-настоящему.

Марк сворачивает с главной магистральной дороги, по которой выезжал из города, и тут же она превращается в проезжую часть с двусторонним движением, и сворачивает на ветреную, но ровную дорогу Б. Ему нужно проехать через пару маленьких административных поселков, и только после этого он доберется до поселения, которое, как и два остальных, состоит из отдельных, четырех- и пятикомнатных домов, выстроенных в конце шестидесятых и в начале семидесятых. Этот район все больше и больше пользуется спросом, теперь он прилегает к южному обводному каналу, новой больнице и новому индустриальному парку «хай-тек». Впрочем, это место всегда было тихим и зажиточным, приятным и спокойным. И конечно же Марк быстро выяснил, что из этих садиков очень легко воровать всякую всячину — от передвижных барбекю до садовой мебели и искусственных рыб в прудах. Он несколько раз угонял отсюда машины, хотя все же предпочитал воровать машины на улицах, прилегающих к тому месту, где он жил, со своими мамой, и папой, и братом, эти улицы были расположены близко к центру города, обрамленные плохо освещенными террасами в викторианском стиле. И люди оставляли на улицах свои машины, и многие улицы заканчивались тупиками, а другие были односторонними, словно лабиринт, в котором легко заблудиться, а он знал каждый дюйм этой местности и мог без проблем избавиться от полицейского хвоста. Он, сидя в чужой машине, со своими дружками, кричащими, и орущими, и гогочущими, мог оторваться от кого угодно.

Самое смешное в этом, думает он, подъезжая к дому своей мамы и отчима, который стоит вдали от дороги, на холме, слегка на возвышении, с наклонным садиком, заполненным аккуратными, цветущими клумбами, и с деревянной верандой, обвитой виноградными лозами, и с передней дверью из матового стекла, и большими окнами в гостиной, с двойным гаражом и крутой наклонной крышей с толстой дымовой трубой, армированной великолепным камнем — самое смешное, что, несмотря на все ощущения опасности и горечи, болезненной скуки, эта поездка воодушевляет его, он понимает, что вообще-то ему нравится этот дом. Глядя на него сейчас, Марк думает, что этот дом нравится ему все больше и больше. Потому что он такой уютный, и стоит особнячком, и явно стоит уйму денег. Хотел бы он жить в таком доме вместе с Николь и Джеммой. Хотя, вероятно, где-нибудь в другом районе, чтобы месторасположение не вызывало столько воспоминаний.

Вероятно, где-нибудь в стороне от старой дороги Ярмут Только они втроем, но на этот раз у них будет целостный, неповрежденный семейный союз, да-да — на этой картинке отсутствует Лили. Лили вообще нет поблизости. И жизнь чиста, и проста, и донельзя комфортна. Предел его мечтаний, думает он. Его конечная цель. Ему не хочется забывать об этом.

— Николь хотела, чтобы я тебе кое-что сказал, мам, — говорит он, а затем делает очередной глоток чая, держа чашку рядом с блюдцем со сладостями, и наслаждается чувством облегчения, потому что Лоуренса нет дома, он играет в гольф. — Она тоже должна была приехать, — говорит он, делая глоток, — но сказала, что если поедет, то я тогда ни слова не скажу. Ты ведь знаешь меня. Я не очень хорошо умею выражать свои мысли.

— Как она? — говорит мама Марка Энн.

— Кто? — спрашивает Марк.

— Николь. И Джемма. Как там моя дорогая маленькая Джемма? По-прежнему играет в своих Барби? По-прежнему рисует свои красивые картинки?

— Они хорошо. С ними все в порядке, — говорит он.

— А как твой дом? Построил что-нибудь новенького? — спрашивает она.

— Нет, на самом деле нет.

— Что с кухней?

— Фантастика, мам. Прекрасно встала.

— Когда ты приедешь и соберешь кухню для меня?

— Ты ведь знаешь, я не люблю работать для семьи и друзей, — говорит он. — А вдруг что-нибудь не получится, или я что-нибудь сломаю, или что-нибудь еще. Все это слишком запутанно.