Анна Ромеро - Тайны Торнвуда

Лулу бойкая, но она не будет для папы бременем – совсем наоборот, я ожидаю. Папа всегда радостно расспрашивал о ней в письмах, его воодушевляла перспектива попробовать себя в роли слепо обожающего дедушки, который будет безумно баловать свою внучку. Уверена, живость Лулу взбодрит его, а не отправит в раннюю могилу, как, похоже, думает Эллен.

Позднее тем вечером, когда Эллен удалилась в свою комнату, потушили свет и дом затих, мне показалось, что я слышу плач. У меня упало сердце, радость от папиного письма пропала. Почему радость всегда так быстротечна? Еще долго после того, как плач Эллен заглушили другие звуки ночи и он сменился тихим храпом Клауса, я лежала без сна.

Я поняла, почему опечалена Эллен. Это никак не связано с тревогой за папино благополучие – просто она будет скучать по Лулу.

В полночь я спустилась вниз, чтобы приготовить себе чашку ячменного напитка. И кого же я нашла за столом в темноте, как не юного Клива? Он вздрогнул, когда я опустила штору и зажгла на кухне свет, и вытер лицо, но я успела увидеть, что оно блестит от слез.

– Что случилось? – спросила я.

– Ничего, – пробормотал он и, вскочив со стула, налил в чайник воды и поставил на огонь. Вернулся на стул и сидел поникший, избегая встречаться со мной взглядом.

– Клив, ты не заболел?

Он покачал головой.

– Почему ты сидишь здесь один, в темноте? У тебя завтра занятия в школе, уже очень поздно.

Он по-прежнему ничего не ответил, и мне стало как-то не по себе. В этом году ему исполнилось тринадцать, он превратился в крупного, неуклюжего подростка. По сравнению с другими детьми он казался стариком. У него была большая голова, коротко подстриженные жесткие волосы, морщина между светлыми бровями, в больших голубых, словно аквариум, глазах непрерывно, снова и снова возникали страх и тревога.

– Клив?

Он опять смахнул слезы с лица:

– Я не хочу, чтобы ты уходила.

Только тогда до меня дошло. Всплыла дюжина воспоминаний: Клив и его мать за кухонным столом, они всегда балуют Лулу, все трое – точь-в-точь картина счастливой семьи; бесчисленные уютные вечера вокруг радиоприемника – Клив играет с Лулу у ног матери; Клив и его мать по очереди читают перед сном на разные голоса сказку из книжки Лулу.

Клив и его мать.

– Мы же не можем остаться здесь навсегда, ты знаешь, – сказала я ему.

Клив кивнул, но потом поднял голову и посмотрел на меня. Мне стало страшно. Глупо, я, наверное, очень устала, но мне показалось, что я увидела в этих голубых глазах-аквариумах то, что меня обеспокоило. Презрение, может быть. Даже ненависть. Сэмюэл, я знаю, это звучит странно, но охватившее меня в тот момент чувство было очень похоже на страх.

Но момент прошел. Клив опустил голову, и я засомневалась в увиденном. Отбросив опасения, я сняла с плиты брызгающий водой чайник и сделала две чашки напитка. В любое другое время я бы села рядом с мальчиком, похлопала его по пухлому плечу, нашла бы слова утешения. Но не прошлой ночью. Едва поставив перед ним чашку, я торопливо пробормотала «Спокойной ночи» и прямиком отправилась в свою комнату.

16 марта 1945 года

О, Сэмюэл, у меня такое плохое настроение.

Сегодня вечером, через час после чая, когда мы усаживались вокруг приемника, чтобы послушать семичасовые новости, Лулу, которую я только что поцеловала перед сном и уложила в кроватку, раскричалась. Я бросилась в нашу комнату и выхватила ее из кровати, с ужасом обнаружив, что из ее бедной ручки течет кровь. Эллен нашла в кровати кусок коричневого стекла. Она гневно на меня посмотрела, словно я худшая в мире мать, что, боюсь, правда.

Рана оказалась неглубокой, но все равно мы суетились в панике, перемазались йодом и антисептической мазью, роняли пластырь, вату и бинты, пока комната не стала напоминать полевой госпиталь, но Лулу скоро успокоилась – храбрый маленький воин.

Клянусь, Сэмюэл, я понятия не имею, как стекло попало в кроватку моей малышки – я бдительно слежу за ее безопасностью. Клив топтался в дверях, наблюдая за происходящим с мрачной усмешкой. Помню, как я со злостью подумала: «Где же твоя проклятая бутылка с антисептиком?»

24 марта 1945 года

Сэмюэл, я опять стану обременять тебя своими напастями, прости меня, дорогой, мне больше не к кому обратиться, и я знаю, что ты поймешь.

Вчера поздно вечером я услышала, как Эллен разговаривала по телефону. Она не упоминала никаких имен, но несколько раз я услышала, как она сказала «ребенок» и «маленькая девочка», а потом «ситуация в целом крайне неудовлетворительная».