Анна Ромеро - Тайны Торнвуда

В дом я, конечно, не вошла. Меня позвала старая, увитая розами беседка, и я побежала по дорожке, откликаясь на зов. Я могла бы заплакать (на самом деле я заплакала), увидев, в каком она состоянии. Очаровательные старые розы поражены корневыми побегами и задушены сорняками, кусты усыпаны увядшими цветами, драгоценные плоды шиповника (горсть которого мы когда-то заварили и получили сладкий розовый чай, помнишь?) теперь высохли и почернели на солнце.

Я легла в беседке, утопая в траве среди колких опавших лепестков и колючих веточек, и зажмурилась из-за слепящего солнца. И тогда ко мне пришел ты, я видела тебя с закрытыми глазами, клянусь, ты стоял прямо там передо мной, в арке входа, такой же реальный, как в тот день, когда я сделала твой портрет.

Помнишь, это было вскоре после начала войны в 39-м году? Как-то солнечным днем твой отец устроил пикник в пользу Красного Креста в заросшем саду Торнвуда. Я притащила к вам папину фотокамеру и делала портреты по шиллингу за штуку для Военного фонда. Ты сунул мне хрустящую фунтовую бумажку и поманил в беседку, настаивая, что станешь самым первым моим клиентом.

Ты выглядел таким оживленным, улыбался этой своей кривой улыбкой, глядя только на меня. И я чувствовала, что первые головокружительные узы любви начинали связывать мое сердце. Как же я любила тебя в тот день, Сэмюэл… как я до сих пор тебя люблю.

Ты хоть когда-нибудь думаешь обо мне, милый? Есть ли розы там, где ты сейчас находишься, или там только грязь и мрак, кровь и страх? Возможно, я все равно передам их тебе – душистые бутоны и большие тяжелые цветы, сладкий шиповник, переполняемые нежностью и любовью, – и стану молиться: пусть, если иное невозможно, хотя бы они и я будем в твоих снах.

4 мая 1944 года

Дорогой Сэмюэл,

сегодня утром я проснулась поздно и обнаружила, что кроватка Лулу пуста. На долю секунды меня объял тошно творный ужас – как будто та бомба с часовым механизмом перестала тикать, а я застыла в молчаливом затишье перед взрывом, – но затем я услышала донесшийся из кухни ее нежный смех.

Я пошла туда и увидела Эллен за кухонным столом с Лулу на коленях, а Клив сидел рядом с ними. Они ели огромные порции яичницы-болтуньи и тосты со сливочным маслом, нарезанные полосками.

Лицо Эллен светилось, и лицо Лулу тоже. Но самым необыкновенным было преображение юного Клива. Пока я стояла незамеченная в дверях, Эллен протянула свою худощавую руку и погладила Клива по щеке. Мальчик разомлел, огромными, как у щенка, глазами глядя на мать с изумлением и благодарностью. Разумеется, внимание Эллен снова переключилось на Лулу, которая полными горстями запихивала в рот яичницу, роняя бóльшую ее часть на свое красивое платье. Но Клив… Что ж, взгляд Клива не отрывался от матери.

Клянусь, Сэмюэл, я никогда не видела взгляда такой любви – чистой, безудержной, полной надежды. Я смутилась, став свидетелем подобного переживания. Оно казалось личным, и у меня сжалось сердце при виде отклика Клива на короткую ласку матери. Это был один из тех мимолетных, обманчиво незначительных моментов, которые повзрослевший Клив вспомнит как поворотный пункт в своей жизни.

Мне следовало бы порадоваться за него, но на меня нахлынуло чувство одиночества. Мое положение в жизни изменилось. Казавшееся реальным и надежным в мгновение ока сделалось непрочным, как паутина. Эллен, Клив и моя драгоценная Лулу составляли картину счастливой, дружной маленькой семьи, объединенной уютной близостью, а я была одинокой чужачкой.

2 марта 1945 года

Сэмюэл, любимый, наконец-то у меня есть для тебя какие-то хорошие новости. Папа возвращается домой! Вчера я получила от него письмо, он говорит, что приедет в Мэгпай-Крик в конце июня. Разумеется, мне хотелось помчаться на Стамп-Хилл-роуд и начать готовить дом к его приезду, но до июня еще далеко, поэтому я должна сохранять терпение.

Вчера вечером я показала папино письмо Эллен и рассказала о своем плане вернуться домой. Сначала она сделала вид, что рада, но я заметила, что на самом деле она расстроена. Она ходила по комнате, бросая на меня встревоженные взгляды и снова и снова спрашивая Клауса, не показалось ли ему странным письмо моего папы и не окажется ли так, что бедный старикан (папа пришел бы в ярость, услышав, что его так называют!) слишком болен, чтобы вернуться на Стамп-Хилл-роуд после суровых испытаний в лагере для интернированных, и слишком немощен, чтобы выдержать жизнь в доме с шумной трехлетней девочкой.