Джей Дайс - Вашингтонская история

Фейс, все еще не придя в себя, села на зеленый складной стул с краю длинного резного стола. Сенатор уселся между ней и Чэндлером. На стене висели огромные картины в позолоченных рамах стиля рококо, изображающие битвы под Новым Орлеаном и при Чапультепеке. Обе картины сильно потемнели от времени и табачного дыма.

Сенатор Кахилл вытащил модные очки в массивной роговой оправе и принялся шарить в портфеле.

— М-м… сейчас посмотрю, я помню, что положил его сюда!..

Фейс на мгновение захотелось, чтобы досье исчезло так же таинственно, как и попало в руки к сенатору. Однако тут же в ней зашевелился червячок любопытства. Любопытство перешло в жгучий интерес, потом в неистовое волнение. Она опять с трудом переводила дух, крепко сжав на коленях переплетенные пальцы. Трудно поверить, что она пришла в Капитолий затем, чтобы узнать о себе такое, чего и сама не знала. Где-то далеко над ее головой высился большой купол, выстроенный Линкольном, как символ веры в Соединенные Штаты, и увенчанный колоссальной статуей Колумбии. «Как может такое правительство, при всем своем величии, — думала Фейс, — заниматься мною?» Фейс охватил почти благоговейный страх при мысли о том, какое ей уделяют внимание.

Дейн Чэндлер вынул пачку сигарет и предложил ей. Фейс со слабым подобием улыбки отрицательно качнула головой. Нервы ее были настолько взвинчены, что она сама поражалась, как это ей удается сидеть неподвижно.

— Ага, вот оно! — сказал сенатор, вытаскивая пухлую папку. — Такая толстенная папка, а я ее и не заметил! И все это написано об одной маленькой девочке!

При виде досье нервное возбуждение Фейс дошло почти до предела. Опять, как тогда, во сне, ее что-то душило, и она жаждала вдохнуть полной грудью хоть немного чистого свежего воздуха. Птичьей трели в разгаре сражения — вот чего она страстно желала! Сейчас ей до боли хотелось вернуть безмятежное, навсегда ушедшее прошлое, ибо в детстве и юности только самое простое кажется важным.

Очевидно, Дейн Чэндлер догадался о ее волнении — он улыбнулся ей ласково и ободряюще.

— Ну-ка поглядим, — сказал сенатор, подперев правой рукой подбородок и задумчиво постукивая по кончику носа указательным пальцем. — Поглядим… — Он перелистал страницы досье. — Я дал обещание никому это досье не показывать — но я не обещал никому не рассказывать о его содержании. Так что, если вы ничего не имеете против, милая барышня, и вы, Чэндлер, тоже, мы перелистаем страничку за страничкой, и я буду читать вслух отовсюду по кусочку. Мне не хотелось бы нарушать обещание.

— Делайте как вам удобнее, сенатор, — сказал Чэндлер.

— Конечно, — еле слышно подтвердила Фейс.

— М-м… благодарю вас. Итак, разрешите мне поставить вас в известность, милая барышня, что они сняли фотокопии почти с каждого подписанного вами документа — с каждого заявления о принятии на работу и каждой анкеты. Кроме того, ваши подписи сличал специальный эксперт, заверивший, что все документы подписаны одним и тем же именем и одной и той же рукой. Это одна из причин, почему ваше досье так объемисто. Здесь есть также фотокопии со всех петиций и обращений, которые вы когда-либо подписывали, и везде ваше имя отмечено крестиком, — вот петиция о том, чтобы вашингтонские трамваи и автобусы перешли в собственность города; вот другая — об изменении часов работы разных государственных учреждений, чтобы избежать заторов в уличном движении; еще одна — о перекладке неправильно положенных рельс вокруг Дюпон-Серкл; а вот — о запрещении вывоза в Испанию оружия для армии Франко. — Сенатор остановился и, подняв брови, взглянул на Фейс. — Милая барышня, надо быть осторожнее, когда вы ставите свою подпись!

Внезапно непрерывная ниточка страха, свивавшаяся где-то внутри нее в плотный кокон, порвалась и улетела прочь, как осенняя паутинка. Фейс засмеялась.

— Боюсь, что вы правы, сенатор Кахилл. Мои поступки не только неосторожны, но и достойны порицания. Никогда больше не подпишу ничего такого, что не будет одобрено официально!

Сенатор тоже рассмеялся с довольным видом, словно задался целью снять тяжесть с ее души прежде, чем перейти к дальнейшему.

— Что ж, приступим к делу, — сказал он. — К очень серьезному делу. — Довольная улыбка все еще мелькала в его насмешливых глазах. — Ваше досье, моя дорогая барышня, начинается ровно десять лет назад.

— Не может быть! — воскликнула Фейс. — Мне было всего шестнадцать лет!

— Вот именно, — заметил сенатор. — Есть люди, считающие юных радикалов наиболее опасными, — хотя в данном случае ваша личность не вполне установлена. Слушайте: «По сведениям столичной полиции, в колонне демонстрантов, выражавших сочувствие испанским республиканцам, находилась машина, зарегистрированная на имя Ханны Прентис Роблес. В виду дальнейшей деятельности интересующей нас особы, есть основания считать, что вела машину она…»