Джей Дайс - Вашингтонская история

— Благодарю вас, — с искренним интересом сказал. Чэндлер, — я с удовольствием посмотрю.

И Фейс повела Чэндлера — так же как в свое время Тэчера — в маленькую, обшитую деревянными панелями комнату, сплошь уставленную книжными шкафами, — здесь раньше был кабинет ее отца. Она вытащила папку и рассказала — так же как в свое время Тэчеру, — что ей пришлось продать несколько офортов: хотелось помочь республиканской Испании.

— Нелегко вам было, наверно, расставаться с ними, — заметил Чэндлер.

— О да, очень, — призналась Фейс. И, склонив голову набок, посмотрела в его широко расставленные серые глаза. Он стоял совсем близко, — так близко, что ей видны были мельчайшие морщинки на его лице. Какой он большой: она выглядела бы совсем крошечной в его объятиях. И снова, как и при первой встрече, между ними пробежала электрическая искра. Даже самый воздух, казалось, насытился электричеством и затрепетал. Фейс знала, что губы и глаза выдают ее.

Чэндлер медлил: она чувствовала, как напряглось все его тело. Потом он вдруг круто повернулся и произнес резким, деловым тоном:

— У меня есть для вас новости, миссис Вэнс. Завтра мы, возможно, узнаем, кто донес на вас. Я договорился, что мне дадут ваше досье. — Эти слова прозвучали даже грубовато, точно он выговаривал их через силу.

— Я вам очень признательна, — тихо сказала она, складывая офорты. В эту минуту ей было глубоко безразлично, кто на нее донес. Всего несколько секунд назад могла измениться вся ее жизнь, — измениться так, как никаким анонимным доносчикам ее не изменить, — и Фейс упустила мгновение. Она вдруг почувствовала страшную усталость и такое тупое безразличие, какого никогда прежде не испытывала. Как ей теперь жить под одной крышей с Тэчером, как ей вообще дальше жить…

Она снова взглянула на Чэндлера, с укором и болью. Какое напряженное у него лицо — или это только ей кажется? Возможно, он корит себя за то, что поставил их обоих в трудное положение.

Они вернулись в гостиную. Проходя мимо рояля, Чэндлер задержался перед бюстом Моцарта. Взяв бюст обеими руками, он присел у рояля.

— Это, значит, и есть, — задумчиво заметил он, — Вольфганг Амадей Маркс!

Он все еще держал бюст, когда на лестнице появилась Джини. В мятой ночной рубашечке, растрепанная, усиленно моргая сонными глазенками, она спустилась вниз, прижимая к себе плюшевую утку.

— Мамочка! Я видела страшный сон: какие-то звери гнались за мной!

Чэндлер поставил на место бюст и улыбнулся ей теплой успокаивающей улыбкой.

И вдруг Джини — кто бы мог подумать? — направилась прямо к Чэндлеру, точно знала его много лет, и взгромоздилась на кресло рядом с ним.

Смущенный и вместе с тем довольный, он обнял девочку.

Роберт Кахилл был исключительным человеком и не менее исключительным сенатором. Ему посчастливилось родиться в штате, где борьба «интересов» была сравнительно слаба, что давало ему возможность не жертвовать своими основными убеждениями. Все же ему приходилось идти на компромиссы, причем он делал это вполне сознательно. Однако в частных беседах он любил повторять, что если положить на одну чашу весов все его добрые дела в сенате, а на другую — дурные, то добрые перевесят.

— Девяносто девять и сорок четыре сотых процента всех достойных джентльменов в сенате отнюдь не могут этим похвастаться, — заключал он. По этой причине Кахилл пробыл сенатором уже двадцать семь лет.

Многолетний опыт работы в сенате научил его ничему не удивляться и ничем не возмущаться; никакое крючкотворство, никакие якобы благородные жесты не оказывали на Кахилла ни малейшего действия.

Несмотря на могущество «сильных мира сего», он все еще сохранял веру в «простого человека». Он был одним из немногих сенаторов, к которым одинаково легко было найти доступ как простому труженику, так и крупному дельцу. И при этом ему как-то удавалось сохранять уважение других сенаторов, даже тех, которые боялись или высмеивали его.

Все это Чэндлер рассказывал Фейс по пути в сенат. Он заехал за ней в собственном открытом форде, чтобы их разговор не подслушал шофер такси, — предосторожность, как известно, совсем не лишняя. В открытой машине, с разлетающимися на ветру волосами, Фейс одно короткое блаженное мгновение чувствовала себя легко и беззаботно, но тут же вспомнила, зачем и куда они едут, и на душу ее навалилась прежняя тяжесть; ни о чем, кроме досье, внушавшего ей такой ужас, думать она не могла.