Джей Дайс - Вашингтонская история

Она снова прислушалась к телефонному разговору.

— Сказать по правде, я это предвидел, — говорил Чэндлер. — И вам известно, что я об этом думаю! Имейте в виду, я сделаю все, чтобы выручить мою клиентку! — Он бросил трубку. — Наглая сволочь!

Он раздраженно забарабанил пальцами по столу. Это был первый нервный жест, который Чэндлер, все время такой сдержанный, позволил себе за все время их беседы. «Очевидно, он действительно возмущен», — подумала Фейс.

— Они не согласны ни на какие уступки, — резко произнес он, и Фейс удивилась, какими холодными, словно мраморными, стали его глаза. — Заседание будет закрытым, тайным, как в Звездной палате. И самое скверное, что потом они могут наговорить о вас все, что угодно, а вы и защититься не сможете! Эти господа, как вы знаете, пользуются особыми привилегиями, и их нельзя привлечь к суду за клевету. Мало того, — он остановился и пристально поглядел на Фейс, — мало того, вам не разрешено иметь адвоката. Вам придется пройти через это одной.

Радость ее мгновенно потухла, но она упорно цеплялась за новое для нее ощущение; ей казалось, что это — самое главное.

— Нет, — сказала она, — я не буду одна. Я знаю, что за мной стоите вы и Аб. Вы не представляете себе, как это мне поможет!

Окна были распахнуты настежь, начинало смеркаться, но стояла такая же знойная духота, как и днем. Прозрачные белые занавеси из органди не шевелились, и только мотыльки, бившиеся о сетку, натянутую на окна, нарушали мертвую неподвижность воздуха. Начав раздеваться, Фейс вдруг взбунтовалась против условностей и решила не спускать шторы в тщетной надежде, что хоть чуточку повеет прохладой.

Она сидела перед зеркалом в лифчике и трусиках — в эту жару все липло к телу, и не хотелось надевать ничего лишнего — и стирала с лица кольдкрем. На полу жужжал электрический вентилятор, и точно так же в голове ее жужжали мысли; только жужжанье вентилятора было мерным и равнодушным, а мысли Фейс неслись в хаотическом круговороте, и каждая была связана с жгучими личными проблемами.

Фейс была в бунтарском настроении. Ей все казалось, что она рвется на волю из какого-то тупика. Она вернулась домой в обычное время, как если бы провела в Департаменте весь рабочий день; быть может, на ее счастье, Тэчер не звонил ей днем на службу. Он встретил Фейс без язвительных попреков, и она немного успокоилась. Рано или поздно наступит та страшная минута, когда придется рассказать ему о розовой повестке и о Дейне Чэндлере, — но это потом, не сейчас. Сейчас ей меньше всего на свете хотелось вступать в объяснения с Тэчером. Слава богу, он уходит на весь вечер играть в покер — по крайней мере так ей было сказано.

В комнату донесся запах любимого одеколона Тэчера — «Вспышка желания». Губы Фейс сжались в иронической усмешке; она вспомнила, о чем думала двадцать четыре часа назад перед витриной Жана Мату. Черное кружевное белье, которое может вызвать в Тэчере интерес к ней, — какой это все вздор по сравнению с самой насущной задачей — как-нибудь выжить! Любопытно, что Тэчер стал ей сейчас не нужен — совершенно не нужен. Будто она никогда и не знала его, а тело ее навсегда очистилось и от прошлых желаний и от будущих страстей. И вдруг она инстинктивно почувствовала, что Тэчер вряд ли когда-нибудь снова станет для нее желанным.

Она стерла с лица кольдкрем, а вместе с ним и косметику, и теперь критически разглядывала себя в зеркале. Давно прошли те времена, когда она подолгу любовалась собою, стараясь представить, какой она будет через много лет. Ну что ж, лицо с тех пор почти не изменилось, разве только тени под глазами стали заметнее. Гладкая кожа, чистый овал, темные брови, будто наведенные соскользнувшей у висков кистью, крупные яркие губы — все осталось таким, как прежде. Нет, только очень острый глаз мог бы найти перемены в ее лице — хотя из юного существа она превратилась во взрослую, немало испытавшую женщину.

«А тело все-таки изменилось», — думала Фейс, и это бросилось бы в глаза всякому, кто знал ее раньше. Она сердитым движением спустила с плеч бретельки лифчика. Тэчер издевался над полнотой ее груди — как это несправедливо! В его насмешках чувствовалось презрение не только к жене, но и ко всем женщинам вообще! Она тронула рукой правую грудь. Да, это грудь женщины, знавшей материнство, но еще крепкая и упругая. При желании можно было бы и вовсе не носить лифчиков. Дейн Чэндлер окинул ее особенным взглядом, — от нее не ускользнуло это, — и в его взгляде не было той обидной насмешки, с какою смотрел на нее Тэчер.