Джей Дайс - Вашингтонская история

Миссис Биверли была женщина далеко не первой молодости, и Фейс частенько дивилась, как ее хватает на такой образ жизни. Она много пила: говорили, что она пристрастилась к вину после самоубийства своего единственного сына, двадцать лет тому назад. Сразу же после этого она разошлась с мужем. У нее было немалое состояние, и она продолжала жить на широкую ногу, как жили в двадцатые годы, никого не посвящая в подробности своего прошлого. В вашингтонское светское общество она прочно вошла после того, как ее брат стал членом кабинета министров, и все двери раскрылись перед ней.

Собираясь на вечер, Фейс подумала о том, что, часто бывая в доме Илейн Биверли, она в сущности совсем не знает эту женщину. Ее приглашали, конечно, только из-за Тэчера; Фейс подозревала, что ее презирали и терпели лишь по необходимости. Тэчер сам, видимо, ощущал это: он не раз просил ее быть повеселее и пообщительнее.

— Ну, можешь ты хоть сделать вид, что тебе интересно с моими друзьями, — раздраженно сказал он ей однажды. — Ведь ты была когда-то так очаровательна. Постаралась бы!

— Я не умею притворяться, — заметила она, презрительно фыркнув.

В этот вечер всю дорогу, пока они ехали к дому миссис Биверли по Массачусетс-авеню, она молча сидела в машине рядом с Тэчером. И только когда они были почти у цели, она спросила:

— Послушай, Тэчер, чем тебе так нравится Илейн Биверли? Она ведь тебе в матери годится.

— Вот поэтому-то я и люблю ее, — отрезал он. — Она очень похожа на мою маму: в ней есть этакая аристократическая хрупкость.

Фейс не ожидала такого раздраженного ответа: неужели он сейчас взорвется, подумала она. Ей вспомнилось, что последние дни он был очень раздражен и говорил одни колкости.

Особняк миссис Биверли считался точной копией «Малого Трианона» Марии-Антуанетты, — во всяком случае, именно так утверждали шоферы экскурсионных автобусов. Перед домом был большой сад, отделенный от улицы высокой чугунной решеткой и живой изгородью, сквозь просветы в которой прохожие могли бросать внутрь нескромные взгляды. Когда Фейс с Тэчером подъехали к особняку, званый ужин — а-ля-фуршет — был в полном разгаре. Небо прояснилось, и ночь дышала тропической истомой.

— Опять опоздали! — укоризненно буркнул Тэчер. — Илейн будет сердиться. Она ведь завтра уезжает в Мейн.

— Ты бы мог поехать без меня, — сказала Фейс.

— Я был бы счастлив, если б мог! Но я уже столько раз бывал один, что пошли слухи, будто мы расходимся!

— Все шпильки…

— У людей создается мнение, что ты крутишь на стороне! — с горечью заметил он.

Молча поднялись они по каменным ступеням особняка. Дворецкий распахнул перед ними дверь.

— Добрый вечер, Джадсон, — сказал Тэчер.

— Миссис Биверли спрашивала про вас, мистер Вэнс, — доложил дворецкий. — Я сказал ей, что мне ничего не известно.

Выйдя в сад, они сразу наткнулись на Илейн Биверли.

— О, мои дорогие! — воскликнула она. — Я страшно боялась, что вы не придете! Ведь сегодня я даю последний вечер в этом сезоне.

— У Фейс болела голова, — сказал Тэчер, — но, к счастью, она почувствовала себя лучше.

Фейс улыбнулась своей самой нежной улыбкой.

— Я просто не могла испортить Тэчеру вечер, — сказала она.

— Мне хочется познакомить вас кое с кем из моих новых друзей, — заметила миссис Биверли, — но сначала — мятной настойки со льдом! Убеждена, что у вас пересохло в горле после такого ужасного дня.

— Я просто умираю от жажды, — признался Тэчер.

Фейс осторожно огляделась. Гостей было человек двадцать пять — тридцать, и она увидела немало знакомых лиц; заметив на себе чей-нибудь взгляд, она улыбалась и кивала головой. Из Департамента никого не было. От радости она почувствовала даже некоторое расположение к миссис Биверли: не такая уж она в конце концов кривляка, эта старуха. Правда, лицо у Илейн Биверли — настоящая рельефная карта, на которой бесшабашный образ жизни оставил свои вмятины и бороздки. Ее седые волосы тщательно причесаны по последней моде. Потухшие глаза искусно подведены, тонкие губы, растянутые в любезной улыбке, ярко накрашены. Прямой аристократический нос удивительно напоминает нос Тэчера и, будь он немного подлиннее, придал бы ее лицу сходство с лошадиной мордой. Но и такая, как есть, она недурно выглядела бы в модном журнале, на фотографии, запечатлевшей оперную премьеру, или в кинохронике, где показан прием в Белом доме. Лишь изредка на лице ее появлялось усталое, измученное выражение; случалось, в небольшой компании, подвыпив, она подходила к великолепному концертному роялю и принималась петь хриплым голосом, еще сохранившим следы некогда прекрасного контральто. Романс был всегда один и тот же: