Герд Тайсен - Тень Галилеянина

Я же хотел выставить его перед римлянами безобидным странствующим философом и поэтом! Я хотел спрятать пророка, вовсе умолчать о том, кем стал Иисус благодаря надеждам и чаяниям народа! А что если теперь он выступит как пророк? Что если римляне узнают его не с той стороны, с которой я его им изобразил?

Кто он был на самом деле? Это оставалось загадкой. Знал ли я хотя бы то, какую роль он играл в моей собственной жизни? Уже давно он перестал быть для меня только объектом расследования. Иначе мне не было бы так мучительно при мысли, что мои изыскания могут предать его в руки римлян. И точно так же невыносимой для меня была мысль, что моя деятельность может повредить Варавве. Предав одного из них, я предал бы и выдал на расправу часть себя самого!

Чего же собственно я искал в Иисусе? Когда я читал греческих и римских авторов, мне пришла в голову мысль: может быть, на самом деле я ищу такое учение, которое объединило бы всех людей – и евреев, и язычников. Разве не подобное учение предлагал Иисус? Разве не было понятно и грекам то, что он проповедовал как странствующий проповедник? И разве римляне не понимали того, о чем он говорил как поэт? Возможно, когда Иисус ограничивал заповеди, отделяющие нас от прочих народов, – заповедь о субботе и заповедь чистоты – он делал это не случайно? А если в то же время он еще ужесточил заповеди, связывающие нас с остальными – запрет убийства, прелюбодеяния, клятвопреступления? Этот пророк был понятен всем, но корнями своими он глубоко уходил в наш народ. Что бы он ни делал и ни говорил, все это делалось и говорилось во имя того Бога, который встал на сторону изгоев и слабых и был могущественнее фараонов и правителей!

А что если Иисус мог решить мои собственные проблемы? Проблемы, которые все возникли из предубеждения и напряженности между евреями и язычниками! Разве я сам не стоял на линии, разделяющей эти два фронта? Где-то между Пилатом и Вараввой? Между язычниками и евреями? В этой пограничной области я попал в унизительную зависимость от римлян. Разве Иисус не встретился мне именно здесь – как свободный человек, который остался верен себе и своему народу?

Или ему тоже грозит опасность, что на него когда-то станут ссылаться люди, видящие в нем только странствующего философа и поэта? Которые увидели в нем лишь то, что смогло легко преодолеть границы нашего народа? Люди, которые будут использовать Иисуса как оружие против нашего народа? Которые закроют глаза на то, что он – пророк угнетенного народа!

К счастью, мне не нужно было тут же искать решения всех этих вопросов. Теперь речь шла только о том, чтобы переслать в Рим реалистичный, но в то же время безобидный рапорт. Поскольку я понимал, что включил в него лишь половину правды, я добавил к нему короткую записку для Метилия, где пояснил, что мое донесение не окончательно, и работа еще не завершена. Об Иисусе можно было бы сказать гораздо больше. После этого я запечатал отчет и письмо. Вышло так, что Варух как раз высказал желание на Пасху поехать в Иерусалим. У меня получилось передать с ним оба письма. Ему и в голову не должно было прийти усомниться, что речь идет о деловой переписке насчет ближайших поставок зерна для римских когорт.

Варух попросил отпустить его на длительное время. Уже несколько недель, пока я был занят чтением книг, он выполнял мою работу. Он вполне справлялся с этим. И все равно я чувствовал, что мысли его где-то далеко.

«Когда человек пристал к ессеям и научился презирать богатство, нелегко заниматься его преумножением», – вздыхал он.

Разговаривая с ним, я чувствовал, как сильно недостает ему его общины. Он понимал, что они никогда уже не примут его обратно. Он был исключен окончательно и бесповоротно. Однако нового дома ему пока не удалось найти. Даже в нашей семье.

Дорогой господин Кратцингер,

Вы обратили мое внимание на одну интересную вещь: из тактических соображений Андрею пришлось преуменьшить «единственность и неповторимость» Иисуса. В то же время, согласно «критерию отличия», это имеет решающее значение для различения истинного и неистинного предания об Иисусе. Не следовало ли мне с самого начала сделать больший упор именно на неповторимость Иисуса, вместо того чтобы уменьшать значимость его проповеди множеством аналогий?

Не думаю, что вообще следует руководствоваться этим критерием. Если в иудейской традиции мы не находим параллели тем или иным речениям Иисуса, это еще не означает, что такой зависимости не существовало. Иисус мог испытывать влияние со стороны устного предания. Или предания, содержавшегося в несохранившихся текстах.