Герд Тайсен - Тень Галилеянина

«Иоанн, прозванный Крестителем, – человек, которого можно ставить в пример. Он учит, что евреи должны упражняться в добродетели. Это означает поступать с другими людьми по справедливости и почитать Бога. Если евреи соблюдают это, они должны вместе совершить омовение. Омовение, по его словам, только тогда имеет силу перед Богом, если человек, совершенствуясь в добродетели, духовно уже очистился, и совершаемое омовение годится лишь для освящения тела, а не для прощения всевозможных грехов». [42]

Скажу прямо: такое общее, лишенное подробностей описание нам мало что дает. Все это может быть сказано о многих святых людях. Нам нужны более точные сведения. Так, мы узнали, что Ирод Антипа посадил Иоанна в тюрьму, потому что боялся возмущения в народе. [43]Нам непонятно: как безобидный святой мог спровоцировать возмущение? Я уверен, что в описании, которое я тебе прочел, умалчивается о главном. Нет ответов на три вопроса.

Во-первых, почему Иоанн проповедовал в пустыне? К чему этот уход от обычной жизни, как у ессеев? Откуда это презрение по отношению к людям? И, самое главное, – есть ли тут связь с набатеями, южными соседями?

Во-вторых, что стало с приверженцами Иоанна, после того как его посадили в тюрьму? Есть ли какие-нибудь организации, состоящие из его последователей? Не перенесли ли они свою деятельность в Иудею, когда в земле Ирода Антипы стало небезопасно? Нужно ли бояться, что от них произойдут беспорядки?

В-третьих, как поведет себя Ирод Антипа? Решил ли он вообще не выпускать Иоанна из тюрьмы? Угрожает ли его правлению оппозиция, пробужденная к жизни Иоанном? Ясное дело, что нам интересно все, способное так или иначе повредить Антипе. Он не упускает ни единой возможности опорочить нас в глазах Рима. Мы со своей стороны тоже не должны быть в долгу. Возможно, удастся как-то использовать историю с заключенным под стражу святым. Ирод Антипа так лезет всегда вперед со своим великим умением улаживать сложные религиозные вопросы!

Вот как, значит, обстоит дело! Ты торговец хлебом и можешь ездить по стране. Когда появятся первые результаты, перешли их римской военной почтой. В остальном через два месяца мы ждем тебя в Иерусалиме с докладом.

Я уже хотел было идти, как Метилий снова вовлек меня в разговор:

– После нашей первой беседы я много думал о вашей религии. Когда я собирал материал о ессеях, мне в голову пришла вот какая мысль: не нашло ли в этой группе выражение нечто, в принципе характерное для вашего народа? Эти люди обособляются, отделяя себя от остальных. Они уходят в пустыню, как когда-то очень давно ушел из Египта в пустыню весь ваш народ. Не стоит ли за этим презрение к людям? Стремление отделить себя от чужеземцев и других народов, и, наконец, вообще от всех людей?

Слова Метилия больно ранили меня. Сидеть и, хочешь – не хочешь, выслушивать от него предрассудки на наш счет, было обидно. Ведь Метилий казался мне способным чиновником, которого, вероятно, ждет блестящая карьера. Он производил довольно приятное впечатление, был начитан и хотел разобраться в нашей религии. И он же имел бестактность поворачивать против нас самые священные наши предания. С горечью в голосе я сказал:

– Упрек в том, что евреи будто бы ненавидят других людей, – подлая клевета. Наш Закон учит в каждом человеке почитать подобие Божие.

Метилий принялся оправдываться:

– Но почему тогда один из лучших наших историков пишет, что между собой у вас – полное взаимопонимание, вы всегда готовы прийти на помощь друг другу, а по отношению ко всем другим – ненависть и враждебность? [44]Почему у него могло сложиться такое впечатление? Вот что я пытаюсь понять. Потому-то я и спрашиваю: может быть, это как-то связано с вашим изгнанием из Египта? Может быть, это после него остался такой глубокий след – обида, страх, что вас снова, как бесправных людей, могут прогнать отовсюду? [45]

Метилий свернул разложенную на столе карту и засунул ее в кожаный тубус. Похоже, он проделал это, чтобы скрыть свое смущение. Я стал объяснять:

– Да, исход из Египта самым решительным образом повлиял на нас. Его смысл для нас – в освобождении от рабства и угнетения. Память о нем мы храним не для того, чтобы отмежеваться от других, а чтобы никогда и никому не причинить той несправедливости, какую мы пережили в Египте.

– Что конкретно это означает? – спросил он, насаживая кожаную крышку на свободный конец тубуса.

– Что в нашей земле мы принимаем чужеземцев, как братьев! Моисей заповедал нам: «Когда поселится пришелец в земле вашей, не притесняйте его: пришелец, поселившийся у вас, да будет для вас то же, что туземец ваш; люби его, как себя; ибо и вы были пришельцами в земле Египетской». [46]