Александр Матюхин - Целующие солнце

— Неплохо.

— Мы можем тут все переставить, — сказал я, — ты же знаешь мой отвратительный вкус…

— Да нет. Нормально. Просто старая квартира была меньше, и это мне очень нравилось. Не люблю просторные помещения. Тут эхо гуляет, не очень уютно. — Она улыбнулась и игриво поманила меня к себе. — Ну, мы тут с тобой тоже сделаем уют, верно?

— Заставим здесь все к чертовой матери, чтобы не было никакого эха.

Я взял Аленку на руки и перенес ее на кровать. Мы целовались так страстно, что амуру, который запустил стрелы в наши сердца, наверняка заплатили премию за отличную работу.

— У меня есть английские презервативы! — прошептала Аленка на ухо, между поцелуями.

— К черту, мои ближе, — прорычал я.

Чисто английские презервативы мы нашли во внутреннем кармане плаща неделю спустя и почти незамедлительно опробовали. Ничего радикально отличающегося. Но было забавно.

Прошла неделя, и я заметил, что мир сузился до размеров бутылочного горлышка.

— Филипп, снова коньяк? — спрашивала Анна Николаевна на работе, когда я приходил утром, щурясь от слишком яркого света и выпивая за раз три чашки крепкого кофе. Я кивал, мол, а что делать? Отшучивался. Или отмалчивался. Но неизменно заходил вечером в магазин и покупал еще одну бутылочку, которую распивал в одиночестве, уместившись в кресле с ногами, вперившись в экран монитора, по которому мелькали бесконечным потоком фотографии.

Коньяком хорошо лечиться, думал я. А по утрам открывал окно и кашлял от свежего воздуха, привыкнув за ночь к алкогольным испарениям.

В офисе уже несколько дней царило веселое оживление. Анна Николаевна нашла где-то чудный заказ на тематические календари для новогодних праздников. Заказ был конкретный, без иллюзий, платили за него неплохо. Мария Станиславовна который день грозилась притащить из дому бороду и шапку, чтобы переодеть Артема в Деда Мороза. Ходили слухи, что вместо Артема подрядят Мишу из соседнего с нами офиса — круглолицего лысеющего бухгалтера, очень доброго и практически безотказного. Когда Миша забегал к нам просить рафинада, Мария Станиславовна и Артем встречали его дружным веселым хохотом. Миша смущался, не понимая в чем дело и не догадываясь, что за участь его ожидает.

Чувствуя полную потерю фантазии, я взвалил на себя всю работу, не связанную с творчеством — сидел и чертил схемы календарей. Браться за эскизы не хотелось, трогать фотоаппарат и тем более фотографировать — тоже. Я стал ловить себя на мысли, что лучшее развлечение на работе — это очень аккуратно снимать тонкую шершавую кожицу с рук. Отвлекаясь от календарей, я закатывал рукава и начинал процедуру от локтей до кисти, впадая в сладкий транс от процесса. Мария Станиславовна каждый раз восклицала: «Лучше увольте, чем такое глядеть!», после чего загораживалась от меня монитором. Кожа шелушилась на локтях, на запястьях, на плечах и на груди.

Однажды вечером я взял недоделанный календарь домой, по дороге забежал в магазин и купил упаковку пива, решив поработать до поздней ночи. Лучший показатель алкоголизма — это когда тебя начинают узнавать продавцы в магазине, где торгуют спиртным. Молоденькая кассирша с разводами туши под глазами, приветливо улыбнулась и кивнула, протягивая сдачу. По дороге домой я кутался в плащ, спасаясь от холодного ветра, и размышлял о мире без самолетов. В том мире мы бы с Аленкой наверняка были бы счастливы.

В квартире было уныло и тихо. Я оставил включенным свет в коридоре, раскидав ботинки как попало. В обувнице все еще стояли Аленкины туфли и велосипедные кроссовки. Так же как в шкафу висел ее голубой махровый халат, на полках лежали ее трусики и маечки, возле кресла в спальное — книга Виктора Гюго «Собор Парижской Богоматери» с закладкой на сто сороковой странице, в ванной — зубная щетка и эпилятор. Я не знал, что делать с ее вещами, с материальными воспоминаниями прошлого, с тенями, которые оживали по ночам и не давали спать, если не напьюсь до полного беспамятства. Не выкидывать же? Да и не смог бы я выкинуть. Как же, выкинуть Алёнкины вещи?..

В спальне было хуже всего. Иногда казалось, что там все еще витает ее ни с чем не сравнимый аромат. Сладчайший запах ее кожи, который не мог перебить даже мой стойкий каждодневный перегар, словно Аленкин призрак воплотился в запахи и теперь живет здесь, среди своих вещей, среди нетронутой обстановки. А я боялся что-то менять. Может быть, как раз потому, что не хотел разрушать хрупкую иллюзию жизни, едва заметную границу между прошлым и настоящим. Прошлым, в котором Аленка была жива, приходила вечером домой, гремела на кухне чашками, делала горячие бутерброды и громко рассказывала о событиях прошедшего дня. В ее нетронутых вещах, в аромате, в общей атмосфере пустой квартиры оставалась крохотная иллюзия, песчинка надежды, что, может, все еще будет хорошо… И не дотрагивался, не переставлял…