Александр Матюхин - Целующие солнце

— И она улетела, — уточнила Лена, вертя в руках незажженную сигарету.

— Да. Написала смс, что хочет отдохнуть от наших отношений, предложила временно не созваниваться и не переписываться. Кое-какие вещи оставила у меня. И улетела… А через двадцать пять минут после взлета самолет загорелся и рассыпался прямо в воздухе.

Лена зажмурилась.

— Прости, — быстро сказал я, — понимаю, каково тебе…

Лена тряхнула головой, вынула из кармана зажигалку и закурила, задумчиво разглядывая ночное небо.

— Она сгорела?

— Да. Но она была еще жива, когда ее нашли. Аленка пролежала в коме почти семь дней. Врачи поддерживали жизнь, пока не выяснилось, кто она такая. Потом приехали ее мать из Казани и я. Мы успели попрощаться.

Я замолчал, вспоминая, раздирал не успевшие зарубцеваться раны прошлого. Стремительно остывающий воздух морозил нос и уши, царапал щеки. Лена тоже молчала, пускала дым кольцами и смотрела на небо. Затем произнесла тихо:

— Твоя Аленка была падающей звездой. Самой настоящей. Красивой, но стремительно гибнущей. Вспыхнула в ночи и исчезла.

— Не надо так…

— Мне можно, — сказала Лена, — посмотри на меня. Я тоже горела и падала. Просто мне повезло немного меньше. Я выжила, а, значит, никакая я не звезда. Так, девчонка из Москвы, которая села не на тот рейс. Истинное величие жизни в красивой смерти. Аленка умерла невероятно красиво. Я ей завидую.

— Она жутко мучилась.

— Откуда ты знаешь? Может, мучилась, может — нет.

— Ты невероятно цинична, — пробормотал я и поднялся.

— Не дуйся, Фил. Не надо. Я всегда говорю то, что думаю, — осадила она мягко и взяла меня за руку. — Если успеешь — привыкнешь.

— Все равно пора идти. Уже ночь.

— Это не тюрьма, а больница. Никто нас не потеряет, — ответила Лена, — хотя, может, действительно нужно хорошенько выспаться. Когда еще представится такая возможность? Знаешь, как лечат депрессию? Есть много методов, но самый лучший, на мой циничный взгляд, это хорошенько поорать. Зло так, от души, чтоб горло драло. Можно сцепиться с кем-нибудь, но я обычно встаю перед зеркалом и кричу. Я обожаю злиться на саму себя. Я есть зло для самой себя. Кричу на свое отражение, выплескиваю всю свою злость — и депрессию как рукой снимает. Попробуй.

Я слушал ее невнимательно. Мне было обидно за ее цинизм, за свою открытость и за мимолетное возвращение в прошлое. Состояние, с которым я выбрался на крышу, измельчало, словно озеро во время засухи, казалось уже не таким прекрасным, вялым, серым, совершенно ненужным. Зачем мне прежние крылья, с помощью которых я летал по крышам в объятиях любимой, которую давно потерял? Уж лучше останусь, как есть, поникший, уставший, разочаровавшийся… Закроюсь в твердой оболочке настоящего. Пусть не увижу за толстым и стенами будущего, но зато никогда не вернусь в прошлое. Никогда.

— Надо поорать, — сказала Лена и стряхнула пепел с крыши, — покричи на меня, Фил. Ну, я сука, циничная стерва. Покричи. Ты со мной поделился откровенным, а я проигнорировала, сижу тут перед тобой, практически голая. Раздражаю. Покричи, покричи. Ну!

Внезапно накатила нечеловеческая усталость.

— Не хочу я на тебя кричать.

— Ты постарайся.

— Нет. Не поможет.

— Почему? Ну, почему. Фил? Какой ты странный. Ну, хочешь, я начну говорить гадости про твою Аленку? Прямо сейчас? Тогда покричишь?

— Замолчи! — сказал я тихо. — Замолчи, Лен!

— Но ведь тебе будет легче, — отозвалась она. — Ладно, не хочешь, буду молчать. Хотела как лучше. Моя жизнь такая. Я всегда хочу, как лучше, а получается черт знает что. Невезение, невезение.

— Пойдем, — сказал я и потянул ее за руку.

Лена выбросила недокуренную сигарету и встала с парапета.

— Как хочешь, — сказала она, — могло бы быть лучше, но не получилось, извини.

Мы спустились с крыши, прошли по притихшим ночным коридорам, не встретив никого и ничего. На лестничном пролете между пятым и четвертым этажом Лена отпустила мою руку и, придвинувшись почти вплотную, так, что я ощутил тепло ее тела, ее дыхание и легкий запах горелого, шепнула на ухо:

— Я серьезно, Фил. Покричи. Ты так долго забирался в свою депрессию, что только криком и поможешь. До завтра.

После чего она бесшумно убежала по ступенькам вниз.

Я вышел в коридор и столкнулся с дежурной медсестрой, еще одной из тех типовых моделей, только с яркими красными волосами и следами от пирсинга над бровью и в подбородке. На вид ей было не больше двадцати. Медсестра как раз искала меня, чтобы впрыснуть в вену очередную порцию антибиотиков, обезболивающих, витаминов и еще неизвестно чего.