Александр Матюхин - Целующие солнце

В приглушенной, прибитой тишине оврага можно было различить лишь журчанье воды и слабый стон девушки. Ее стройные тонкие ножки, так смутившие меня минуту назад, оказались покрыты мелкими мурашками. На левом бедре темнел глубокий порез, криво уходящий вниз и исчезающий в воде. Лужа, в которой сидела девушка, была темной от крови.

Я подполз ближе и осторожно протянул руку к волосам. В тот момент, когда мои пальцы миновали волосы и где-то там прикоснулись к нежной коже ее лица, девушка прошептала, заикаясь и клацая зубами:

— Х…холодно.

Я вздрогнул от испуга, хотя, по сути, чего боялся-то? Одернул руку. Девушка сама подняла голову. Волосы распались, открывая юное лицо с острыми скулами, тонкими бледными губами и пятнами размытой туши вокруг глаз.

— Холодно, — повторила она, слепо моргая, щурясь в полумраке, будто ее слепили редкие лучи солнца, — можно прикрыть ноги чем-нибудь? Полотенце есть?

Она словно находилась в другом мире, не видела и не слышала ничего вокруг. Я дотронулся до ее руки. Девушка даже не вздрогнула. Кожа на руке была ледяной и гладкой, словно осколок льда.

— Мне бы чаю, — сказал она, — согреться.

— Здесь нет… — начал я, но слова вырвались рваным хрипом. Я закашлял, потом повторил, — здесь нет чая. Вы понимаете, где находитесь?

Девушка заморгала. Повернула голову в мою сторону.

— Я вас не вижу, — испуганно сказала она, — я не вижу! Дайте мне открыть глаза! Зачем вы это делаете?

— Делаю что? О, боже. Вы из самолета?

Девушка издала горлом слабый булькающий звук, заклокотала, словно индюшка.

— Зачем вам меня слепить? — прошептала она, — ну? Я же не из тех, кто будет показывать на вас пальцем и смеяться. Верните мне мои глаза!

Правая рука выскользнула из воды. Тонкими ледяными пальцами она впилась в мой подбородок.

— Я же ничего плохого не сделала! — успела крикнуть она. Я резко подался назад, а девушка в истерике расцарапала подбородок. Она вращала головой, выставив перед собой руку со скрюченными пальцами. Два ногтя у нее сломались, еще один на безымянном пальце болтался. Когда-то это были красивые ухоженные ногти, даже, наверное, не наращенные, а свои.

— Отойди от меня, уродище! — прошипела она — Люди смеются за твоей спиной. И ты не сможешь ослепить каждого. Все равно будут те, кто подставит тебе подножку или ударит палкой по горбу! Вот увидишь!

У меня не было терпения с ней объясняться. Я подался вперед и схватил девушку за плечи. Она ударила меня по спине, но ногти даже не оцарапали куртку. Она зашипела, словно змея, оскалилась и попыталась укусить. Я навалился на нее всем телом и хорошенько встряхнул. Ее шипение застряло в горле. Девушка внезапно обмякла и голова безвольно упала мне на плечо. Дыхание сделалось ровным. Я убрал волосы с лица и увидел, что глаза девушки закрыты, а по щекам, словно слезы, стекают темные струйки туши. Губы посинели от холода.

— Вот и хорошо, — прошептал я самому себе, — вот и хорошо.

Меня била крупная дрожь. Не чувствуя собственной боли, я прополз за спину девушки. Блузка ее была изодрана в клочья и частично обгорела. Спину обильно покрывали мелкие водянистые волдыри от ожогов. Юбка на талии влипла в тело. Я почувствовал тошноту и головокружение; что не увидели глаза и не уловил нос, добавило воображение. Мне показалось, что воздух вокруг пропитан запахом горелой плоти. Пришлось крепко зажмуриться, чтобы прийти в себя. Затем я осторожно обхватил руками ее плоский упругий животик, стараясь не касаться ожогов. Несколько волдырей все равно лопнули бледной сукровицей. Стало еще хуже, меня замутило. Я с силой потащил девушку из ямы с водой, боль в пояснице сковала движения яростными атаками. Ноги девушки ушли под воду с громким всплеском. В нос ударил уже не воображаемый, а самый настоящий запах горелого, запах смерти. Я свез миллион прозрачных волдырей с ее кожи, и руки мои стали липкими от сукровицы. Я вытащил ее из ямы, положил на траву и упал рядом, перевернувшись на спину. Сердце стучало в висках с такой силой, словно собиралась порвать вены и выплеснуть кровь наружу. Боль била меня, хлестала, сводила судорогой руки, впивала острые иглы в позвоночник. Я кричал, не в силах сопротивляться.

А над головой мирно и молчаливо стоял лес, кружились желтые листья, сорванные редкими порывами ветра. Кусочек утреннего голубого неба рябил пухлыми облаками. И откуда-то со стороны тянулась тонкая ниточка дыма.

Потом боль утихла, и пришло долгожданное облегчение. Тело сводило судорогами, я еле сдерживал рвотные позывы, но оттого, что нет больше миллиона игл, впивающихся в позвоночник, было так хорошо, так безумно радостно, что я, не контролируя себя, хихикал и корчился. Корчился и хихикал. Затем я увидел радугу. Она прорвала облака и ударилась разноцветьем в мох. Раздалось шипение, все вокруг заволокло паром. А с радуги катился радостный старик Игнат. Почему-то он был в белом халате, а в обеих руках сжимал медицинские шприцы без игл. Игнат катился на заднице, высоко задрав голые волосатые ноги. На правой стопе болтался тапок. «Уж мы-то вам вколем! — кричал он хрипло и смеялся, — по самое первое число получите!»