Александр Матюхин - Целующие солнце

Затем раздались автоматные очереди (как потом выяснилось, стрелял рядовой Шапрыгин, выбравшийся из перевернутого танка), и у Археолога вдруг возникло в душе странное, необъяснимое жжение. Он как будто испытал сильнейшее чувство вины за все человечество разом и за Шапрыгина в частности (как потом, опять же, выяснилось, подобное чувство возникло и у всех остальных выживших). А затем кто-то завопил, раздались еще выстрелы, и вдруг стало очень и очень холодно. И наступила тишина. Археолог осмелился открыть глаза и обнаружил, что багровое марево исчезло, что мир вернул себе привычные цвета, и что чертей нигде нет. Как затем рассказывали очевидцы, рядовой Шапрыгин отважно вступил в бой с одним из чертей и даже отстрелил тому рог. Тогда черти (было их пятеро или шестеро) все разом кинулись на рядового, поглотили его, да и исчезли, вместе с несчастным, Адом и маревом. Уцелевшие археологи и военные еще долгое время боялись выбраться из перевернутого транспорта (если не считать трагически ослепших, которые все корчились на земле и кричали), а когда выбрались, пустились наутек по равнине, подальше от проклятого места. Тем же вечером два вертолета сбросили на Секретное Место бомбы. А еще позже создали специальную комиссию (власти любят создавать специальные комиссии по любым поводам), которая занималась «Делом по Уралу» больше полугода. В оцепленный сектор запускали специально обученных собак, потом туда пробралось несколько человек, и еще пролетал один самолет-шпион. В конечном итоге, комиссия по результатам расследования пришла к выводу, что это были не настоящие черти, а таинственные подземные чудовища, еще не открытые ученными как вид. Сожрав несчастного Шапрыгина, они насытились и убрались восвояси. Главными доводами против чертей было: они не реагировали на многочисленные молитвы, они довольствовались одним только Шапрыгиным, хотя грешников явно было больше, и никто не заметил у них раздвоенных копыт и хвостов. В общем, логика железная.

С тех пор, правда, Археолог решил на всякий случай носить на шее крестик, изучил Библию и зазубрил несколько молитв.

Вот такие истории рассказывались долгими вечерами в тесной кухне, где пахло креветками и пивом. Правда, обычно я предпочитал гулять по крышам. В Москве трудно найти место для простора. Это когда приезжаешь на Казанский вокзал в волшебную декабрьскую ночь двадцатилетним юношей, с необъятной мечтой в голове, кажется, что Москва — бескрайняя, полная таинственных мест. На самом деле это не так. Москва забита людьми под завязку, как горошек в банке. Краев у этой банки действительно не видно, но не потому, что их нет, а потому что вокруг вечная толкотня и суетливость. А если хочется остаться одному, избавиться от лишнего внимания, то единственный выход — забраться на крышу какого-нибудь дома. Такой выход, по крайней мере, видел я. На крышах было спокойно и одиноко. В тот год вокруг меня еще не вились стайками молоденькие девушки фотомодели, не крутились агенты и редакторы журналов, репортеры и журналисты. Я мог урвать кусочек своего одиночества, насладиться изысканным вкусом тишины и покоя. Я забирался на крышу и гулял. С крыш был виден золотистый закат. С крыш облака казались такими близкими, что можно было протянуть руку и потрогать их. С крыш весь этот безумный столичный мир казался далеким-далеким, выдуманным и нереальным. Может быть, это был единственный способ отвлечься и успокоиться, расслабить нервы. Или мне так казалось. Я гулял с фотоаппаратом — на тот момент моим единственным другом, протянувшим мне руку из прошлого — и делал первые столичные снимки. Только через год с хвостиком мои первые фотографии заблестят на обложках глянцевых журналов. А в то время я был одинок, и в одиночестве чувствовал всю прелесть жизни. Я фотографировал небо — темное, серое небо, набрасывающее пелену ночи. Я фотографировал голубей на ржавых антеннах, в лужах, на парапетах и прямо под ногами, когда они, красивые и наглые, не желали улетать (ну, будете тогда моими фотомоделями). Я фотографировал лужи, листья, другие дома, другие крыши, луну, звезды, чье-то белье, вывешенное на балконе, пустые сигаретные пачки, смятые пивные банки, окурки, спички, отпечатки пальцев, забытые плоскогубцы, куски проволоки. Было время, которое я проводил на крышах до рассвета. Я видел убегающую луну и ленивое солнце, поднимающееся из вечности. Оно казалось таким близким, что можно было его обнять и поцеловать. Я фотографировал все, что видел, подчиняясь внутреннему порыву, какой-то труднообъяснимой душевной страсти. Я не мог остановиться, потому что… сложно остановится.