Андрей Аствацатуров - Скунскамера

Да разве дело в щетке?

Вот Генри Миллер, когда жил в Париже, каждый день ходил к кому-нибудь в гости обедать. Так он деньги экономил. И ничего. Не смущался. А потом еще прославился и под конец жизни разбогател.

Может, мне тоже побороть стеснительность, ходить по гостям, обедать, потом запираться в чужих ваннах и чистить зубы чужими щетками? И жизнь моя тогда стала бы легче.

Помимо стеснительности у меня есть еще одно очень неприятное качество, которое не позволяет мне стать настоящим писателем. Я слишком серьезен. От этого неуклюж и медлителен. Мне не хватает легкости, физической, умственной, всякой. Первым, кто это заметила, была моя жена Люся. Она мне посоветовала обратиться к психиатру. Но я ее не послушал. В результате мы развелись. А потом то же самое мне сказал мой друг Саша Погребняк. К его словам я уже отнесся более внимательно.

Саша в таких вещах разбирается: он работает в университете философом-постмодернистом.

Когда-то много лет назад Саша Погребняк уговорил меня записаться вместе с ним в секцию айкидо. Чтобы развить в себе легкость, говорил он. Сначала физическую. А там, пообещал Погребняк, глядишь, и умственная следом подтянется. Саша был для меня непререкаемым авторитетом, и я согласился. Мы начали ходить на занятия. Но через месяц я по неловкости подвернул ногу на тренировке и с тех пор в зале больше не появлялся. А Саша бросил айкидо года через полтора, потому что, как он объяснил мне, в зале было слишком много людей, одинаково одетых и спокойным выражением лица слишком уж похожих друг на друга и на тренера-сэнсэя Васю Щукина.

На тренировках мы обычно уставали. Тренер-сэнсэй Вася Щукин гонял нас в хвост и в гриву. И заставлял сидеть с поджатыми под себя конечностями. Прежде, чем встать с пола, виноват — с татами, мы с Сашей сначала упирались руками. Это со стороны, наверное, выглядело очень неспортивно.

— Андрей Алексеевич! — погрозил мне однажды пальцем тренер-сэнсэй, — так вы не самурай! Так вы — собака! Саша! Вас это тоже касается.

— Тоже касается… — раздраженно проворчал Саша. — Типа ты, Аствацатуров для него главный, а я, дескать, так, с боку припиздыш…

— «Мы — люди, а не собаки, что на четырех конечностях ходят!» — начал наставлять нас тренер-сэнсэй, явно кого-то цитируя. — «Для того, чтобы встать или сесть, надо использовать ноги».

— Или, в крайнем случае, хуй… — вполголоса продолжил изречение учителя философ-постмодернист. Сэнсэй покраснел и заставил философа-постмодерниста десять раз отжаться.

После тренировок с нами часто заговаривали молодые ребята, которые посещали секцию. Саша их недолюбливал и сторонился. Мне было все равно, и я тогда старался поддержать любой разговор, если он случайно возникал. Ведь содержание не важно, думал я, ежели ты силен и мудр, и у настоящих самураев общение происходит по ту сторону слов.

— Вот ихние бойцы — чмомоны, — сказал мне как-то раз во дворе будущий самурай лет двадцати, здоровенный конопатый парень. — Все тут японцев хвалят. А на самом деле — их замочить — как два пальца обоссать. Тут их чемпионы приехали к нам, так наши ребята, ну каратисты питерские, отмахали их в легкую.

Саша Погребняк и наш с ним общий друг Данила Расков стояли в двух шагах от нас и обсуждали какую-то политическую теорию. Они терпеливо ждали, пока я наговорюсь с парнем.

— Как это «отмахали»? — удивился я. — Японцы — великие мастера. К тому же карате — это совершенно другая техника. И в айкидо соревнований быть не может. Вы что-то путаете.

— Андрей! — я услышал голос Погребняка и обернулся в ту сторону, где он стоял с Данилой. — Можно тебя на минутку? Извините, пожалуйста… — он ласково улыбнулся конопатому парню. Я подошел.

— Знаешь, что мне в тебе по-настоящему не нравится? — спросил Саша, трогая ладонью свою небритую щеку.

— Что?

— То, что ты каждого урода всерьез воспринимаешь.

— Тебе, в самом деле, не нравится во мне то, что я каждого… урода воспринимаю всерьез? — спросил я Сашу через неделю.

— Это не главное, — сказал философ-постмодернист.

— А что тогда главное?

— Мне не нравится в тебе то, — был ответ, — что ты всегда дебильного цвета одежду подбираешь.

— Саша, — возмутился я, — это же мелочи!

— Это, Андрюша, не мелочи… Это — твоя скудоумная фантазия.

Мне сорок лет. Пора подводить итоги и начать в себе разбираться. Итак, я труслив, я стеснителен, я слишком серьезно отношусь к жизни. И, наконец, я не умею фантазировать. Это свойство моей души — самое дурное. Между прочим, я не умел фантазировать даже в детстве. Но папа считал иначе и всегда говорил, что я постоянно все выдумываю и несу какую-то дурь. А я ничего не выдумывал. Я просто пересказывал книжки, которые он сам заставлял меня читать. И совсем не понимал, почему папа сердится. Теперь это моя работа — рассказывать людям про книжки. И мне почему-то кажется, что с тех самых пор я не очень далеко продвинулся.