Андрей Аствацатуров - Скунскамера

«9.00 — подъем;

10.00 — реанимация;

11.00 — взаимное награждение;

12.00 — реанимация;

13.00 — взаимное награждение.»

Все гости очень смеялись. Я не понимал, что тут смешного и что значит слово «реанимация», но спросить постеснялся и тоже смеялся вместе со всеми. Мне было в тот вечер очень скучно одному со взрослыми, которые сидели за столом, медленно ели и тихо разговаривали о непонятных вещах. И я обрадовался их радостному оживлению.

Вождю, Леониду Ильичу, я завидовал и однажды перед сном пожаловался маме, что вот у Брежнева столько медалек, а мне таких не покупают. Мама ответила, что медали надо сначала заслужить.

— Вот вырастешь, — говорила она, помогая мне натянуть пижаму, станешь таким, как Брежнев…

— Ага, таким же маразмоном! — весело прокомментировал из кухни папа.

— Леня! — рассердилась мама. — Я с ребенком разговариваю!

— А чего с ним разговаривать? Ему вообще пора спать, а не молоть всякую ахинею, особенно на ночь.

Прошло несколько дней, и папа принес домой портрет Брежнева, аккуратно вырезанный из какого-то журнала. Они с мамой долго разглядывали его, перешептываясь и сдавленно хихикая, а потом прикнопили его к стене в коридоре. Гости всегда смеялись, глядя на этот портрет, дедушка хмурился, а партийная бабушка скептически качала головой и грозила пальцем.

Я часто, особенно когда оставался дома один, подходил к портрету и принимался его осторожно изучать. Брежнев смотрелся на нем уверенным, подтянутым и гораздо более молодым, чем по телевизору. Его расшитый золотом маршальский мундир был снизу доверху покрыт орденами, медалями и напоминал поставленную на бок клумбу, на которой в изобилии росли цветы, выращенные заботливой рукой опытного садовника. Я думал Брежневу, хоть он и вождь, наверное, тяжело изо дня в день таскать на себе такую клумбу, но смотрелся он в ней все равно шикарно. Я гордился вождем, но с нетерпением ждал, когда же настанет мой черед получать ордена и медали.

И вот, наконец, этот счастливый день моей жизни наступил.

В детском саду нам устроили прощальный вечер. Мы туда пошли втроем: я, мама и бабушка. Папа, несмотря на мамины просьбы, категорически отказался.

— Мне, — заявил он, — дома хватает одного жизнерадостного идиота, и разглядывать на протяжении часа целый выводок таких же я не собираюсь!

В большом зале, где обычно проходили утренники, мы, жизнерадостные идиоты, девочки и мальчики, сидели на низеньких скамеечках, составленных в два ряда. За нами на больших стульях расположились взрослые, в основном дедушки и бабушки. Напротив стоял массивный стол, покрытый тяжелой торжественной темно-красной скатертью, за которым сидели директриса, наша воспитательница Лариса Пална и чья-то мама. Лариса Пална была очень приветлива и не ругалась на нас, как обычно. Возможно, она радовалась, что нас, засранцев, видит в последний раз. Странно, что я вообще обратил на это внимание, потому что был напуган всей торжественной обстановкой, скатертью, громоздким графином на столе, большими вспученными воздушными шарами, свисавшими на разной высоте с оконного карниза, и огромными бусами на директрисе. У меня сосало под ложечкой. Очень хотелось писать, и я из-за этого боялся пошелохнуться. Другие дети, даже самые бойкие, тоже сидели смирно, глядя прямо перед собой.

Директриса попросила тишины, хотя в зале и так было тихо, грузно поднялась и произнесла длинную речь, из которой я от волнения и страха не понял ни слова. Потом нас по одному начали вызывать к столу. Каждому громко хлопали, под это хлопанье надевали на шею медаль и совали красную картонную книжечку, диплом.

Мою фамилию объявили последней. Я, испуганный до полусмерти, и мало что соображая, под аплодисменты подошел к столу. Мне надели медаль, вручили диплом, сказали «молодец», и я вернулся на свое место. Что было потом, у меня в памяти не сохранилось. И это странно, потому что события детства я часто вижу гораздо ярче и яснее, чем то, что со мной происходит сейчас.

Помню, как уже дома, на кухне, мы все: я, мама, папа, бабушка — сидели за столом и пили чай с пирожными, которые достала по такому случаю Любовь Григорьевна. Мама с бабушкой наперебой рассказывали папе, как Андрюше вручали медальку с дипломом. Папа морщился, просил сменить тему, махал рукой, говорил «мне и так уже все ясно». Но они его словно не замечали. Бабушка рассказала, что на торжественном вечере некоторые родители, она обратила внимание, волновались не меньше детей.