Андрей Аствацатуров - Скунскамера

Однако, признаюсь вам честно, мне самому этот праздник никакой радости не доставляет. Всякий раз, когда очередная подруга еще в ноябре заявляет, что Новый год нужно встретить «как следует», я впадаю в уныние. Значит, придется либо менять подругу, либо тащиться в центр города, в прокуренный грохочущий музыкой клуб. И там бултыхаться с сигаретой в человеческой похлебке среди танцующих людей-осьминогов, размахивающих во все стороны многочисленными конечностями. И если повезет сжимать ладонями будто случайно подплывшую колыхающуюся медузу женского пола, разноцветную, страшную, желеобразную, готовую впрыснуть в тебя венерический яд своих секреций. Можно, конечно, пойти к друзьям и там, зевая, пересидеть кошмарную ночь как старый пердун за столом, запивая тяжелящую желудок жирную пищу алкогольной кислятиной. А что? Тоже вариант. Под утро уложат в гостиной на узком диване рядом с каким-нибудь другом дома, весельчаком и балагуром, который начнет тут же храпеть так громко, что спать тебе уже не придется. И в том, и в другом случае утро встретит тебя злобным урчанием в желудке, холодом неуютных улиц, отсиженными лицами редких прохожих и бессмысленным гулом машин в пустой голове. И даже как-то сделается радостно, что утомительный праздник позади.

Вот уже много лет я не жду от него ничего хорошего. Меня не покидает ощущение, что когда-то, где-то, у кого-то Новый год, возможно, и был настоящим праздником радости и веселья, предчувствия новой жизни. Но теперь все забылось, ушло во мрак, и мы лишь подражаем в силу привычки и глупого страха тем, кому на этом празднике и впрямь выпадало быть счастливым. Я впервые с особой остротой пережил подобное чувство еще в шестилетнем возрасте, когда меня привели к бабушке встречать новый, 1975 год.

Днем меня заставили дома спать, чтобы, как сказала мама, я «мог высидеть вместе со всеми». Я послушно пошел спать днем, чего никогда прежде не делал и пытался уснуть. Но сон не шел. Чем больше я старался, тем хуже получалось, и скоро мне стало понятно, что заснуть не удастся. Я все ворочался и думал о маминых словах, о том, что «придется высидеть». Эти слова никак не вязались с радостным ожиданием праздника. Почему-то вспоминалась очередь в зубной поликлинике и маленький детский горшок на даче. Время, пока я лежал под одеялом с закрытыми глазами, тянулось бесконечно.

Потом в комнату вошла мама, включила верхний свет, сказала «пора вставать» и громко крикнула в дверь отцу:

— Леня! Я Андрюшу разбудила!

Через полчаса мы уже шли по занесенному снегом проспекту Тореза. Было холодно и ветрено. Новогодние огни электрических гирлянд освещали гигантские плакаты, протянутые через проезжую часть, прославлявшие дружбу народов и мирное строительство. Мимо нас проезжали большие машины и высокие автобусы с таким сердитым ревом, что я всякий раз прижимался к маме. Мне казалось, что им ничего не стоит опрокинуться и нас придавить. Прохожих навстречу было мало. Но те, что попадались, непременно радостно улыбались и говорили «с наступающим».

— Народ пошел вежливый, — прокомментировал в какой-то момент папа. — Видно поддать еще не успел.

— Кому поддать? — спросил я.

— Андрюша! — вмешалась мама. — Смотри-ка! Вон Дед Мороз стоит!

Впереди у перекрестка на нашей стороне улицы в самом деле стоял Деде Мороз с большой белой бородой, в красной шубе и с посохом под мышкой. Он легонько притоптывал на месте и хлопал рукавицами.

— Подумаешь, «дед мороз», — надулся я. — Это пьяница переодетый, а не Дед Мороз.

Папа хмыкнул.

— Что-о? — не поверила мама. — Какой еще пьяница? Кто тебе такое сказал, а? Папа?

Я молчал.

— Андрюша, я тебя спрашиваю?

Я продолжал идти, молча держа родителей за руки.

— Леня, чему ты ребенка учишь?! Он еще в детском саду кому-нибудь ляпнет!

— Ладно, оставьте меня в покое! — весело отмахнулся папа.

— Леня, ты вообще соображаешь хоть что-то?

— Соображаю. Ладно, Андрюша, это — не пьяница, это — Дед Мороз, — дежурно произнес папа, делая паузы между словами, наверное, чтобы я лучше запомнил.

У бабушки посреди гостиной уже был накрыт стол. За ним у широкого окна находилась елка, украшенная игрушками и электрическими гирляндами. Под елкой стоял маленький Дед Мороз со злым румяным лицом и лежали накрытые пледом подарки. Постепенно собирались гости, худые старики в костюмах и упитанные старухи с добрыми лицами и тяжелыми украшениями на мятых шеях. Каждый год это были одни и те же люди, один и тот же стол с одной и той же едой, одни и те же разговоры, одни и те же поздравления. На новогодних праздниках у бабушки и дедушки, куда меня каждый год приводили, ничего никогда не менялось. Помню, сначала, прежде чем сесть за стол, долго ждали, когда все соберутся. Бабушка уходила хлопотать на кухню. Старики располагались в креслах и заводили торопливые разговоры, то и дело перебивая друг друга. А старухи тем временем окружали меня. Они всегда спрашивали, сколько мне лет. И когда я всякий раз отвечал шесть, семь или восемь, они очень радовались и говорили почти хором: