Андрей Аствацатуров - Скунскамера

— Надо же! Какой молодец.

Почему я молодец? Оттого, что мне шесть лет? Или семь? Или восемь? Я совершенно не понимал. Больше всех меня донимала тетя Катя, толстая неповоротливая старуха со смешным лицом и седой бараньей прической. Она всегда почему-то требовала, чтобы я ее называл «баба Катя». А я все время забывал и говорил «тетя».

Помню, меня однажды привели в гостиную и первой, кого я там увидел, была она.

— Здрассь, тетя Катя! — сказал я ей.

А она в ответ захихикала, погрозила мне пальцем и капризно поправила:

— Нет, баба Катя!

Потом, повернулась к другим гостям, радостно сообщила:

— Ну, вы подумайте! Я ему говорю — баба Катя! А он мне — тетя Катя! Баба Катя — тетя Катя!

И так продолжалось из года в год.

Как-то раз уже дома после очередного нового года у бабушки я подслушал из комнаты разговор моих родителей на кухне.

— Леня, — серьезно говорила мама. — Мне это сюсюканье Екатерины Михайловны с нашим Андрюшей уже надоело.

— Мне — тоже, — вздыхал папа.

— Ну, сколько можно! Уже четыре года каждый раз одно и то же. Тетя Катя! Нет, баба Катя! Тетя Катя! Нет, баба Катя! — передразнила мама. — Скажи ты ей, наконец…

— Неудобно, — сокрушался папа.

— Так ведь с ума сойти можно, — не отставала мама. — Ребенок дебилом вырастет.

Окруженный этими бабушкиными старухами, я, в самом деле, чувствовал себя каким-то особенно глупым. Но скоро они забывали о моем существовании, поворачивались друг к другу и начинали охать, ахать, жаловаться на болезни, погоду и магазины.

Наконец бабушка торжественно приглашала всех к столу.

Все, радостно шумя, рассаживались, двигали стульями, подбирали пиджаки и платья, любезно извиняясь, и, рассевшись, тянулись своими большими тарелками к массивным хрустальным салатницам и длинноносым соусницам. В этих посудинах томилась, ожидая неспешного употребления, тяжелая ледяная пища.

Она была так красиво уложена, что к ней не хотелось прикасаться. Страшным казалось разрушать это ледяное могучее великолепие. Мне чудилось, будто я в музее и прямо передо мной экспонат руками-не-трогать — небольшой волшебный город с хрустальным раскатом улиц и перекрестков. Высокие, заполненные с горкой, салатницы напоминали девятиэтажные дома, вроде того, в котором я жил. Соусницы — приземистые пятиэтажки. Маленькие бесцветные рюмки — прилепившиеся к домам обувные и пивные ларьки. Бокалы — стоящие вдоль улиц высокие и тонкие фонари. Лежащие на столе мельхиоровые вилки, серебряные ложки и тупые закругленные ножи были в этом мире автобусами, троллейбусами и трамваями. Там и сям подобно водонапорным башням высились зеленоватые бутылки вина. Помню, их забирали, нарушая установившуюся гармонию, открывали с утробным чпоканьем и водворяли на прежнее место. А передо мной всегда ставили бутылку лимонада «Золотой ключик». Здесь все, даже эта бутылка лимонада, выглядело набравшим годы, готовым вот-вот одряхлеть, но все еще великим и крепким.

Мне сразу становилось нестерпимо скучно. За какие-то полчаса я успевал перепробовать все салаты, запить их сладким лимонадом, а потом совершенно не понимал, куда себя девать. Именно тогда, среди этих ежегодных праздников во мне родилась способность, о которой я уже рассказывал, — отключать у тех, кто сейчас рядом со мной, звук. Я начал ее развивать, и с годами это вошло у меня в привычку. Она помогала мне высиживать школьные уроки, концерты в филармонии, куда меня водил папа, а затем и выступления грохочущих рок-групп, на которые в студенческие годы я ходил из чистого упрямства, только затем, чтобы позлить родителей.

Я молча сидел и сначала разглядывал волшебный хрустальный город, возведенный на праздничном столе. Я видел, как постепенно тают горы салатов, как исчезают этажи пищи из соусниц, как уменьшается количество живой влаги в башнях-бутылках, как салатницы и соусницы уносят, оставляя на их месте крошки. Волшебный город, казавшийся таким прочным, опустошался врагами — бабушкиными гостями, и мне было интересно наблюдать за его разрушением. Здания, особенно высокие, исчезали, ларьки и фонари стояли, как попало, а транспорт пребывал в полнейшем беспорядке. Иногда я отвлекался и начинал вспоминать все неприличные слова, которые знал. Это мне быстро надоедало, и я возвращался мыслями к своему городу, поврежденному и атакованному врагом, выискивая глазами следы новых потерь. Вредители тем временем продолжали свое злое дело, даже не зная об этом.