Джеффри Форд - Год призраков

И никто этого так никогда и не узнал. Насчет Чарли и Барзиты я помалкивал. Из участка отец повез меня в новую гамбургерную в Вавилоне. Называлась она «Бургер-кинг». Мы сидели около водопадов в Аргайл-парке и ели гамбургеры.

— Ты сегодня молодцом, — сказал папа.

Я кивнул.

— Что ты думаешь об этом гамбургере? — спросил он. — Кажется, это обычный холодный сэндвич с луком и майонезом.

Я согласился, хотя мне гамбургер понравился.

Несколько дней спустя, ночью, когда отец уже вернулся с работы и улегся спать, меня разбудил громкий хлопок. Я услышал какой-то шум внизу и бросился по лестнице — узнать, что случилось. Идя на голоса, я через открытую дверь проследовал в жилище Бабули и дальше по коридору — в ее спальню. Там стоял отец — в рабочих штанах и туфлях, но без рубашки. На матери был халат. Бабуля сидела на своей кровати. Джим тоже был там и засовывал мизинец в дырку в стене, над туалетным столиком. Но все смотрели в другую сторону — на сдвижную дверцу стенного шкафа. В ней тоже была дырка.

— Я сразу понял, что это пистолет, — сказал отец.

Они с Бабулей рассмеялись.

— Наверно, он слишком состарился, — сказала Бабуля.

— Но тебе это не грозит, — вставила мама, — если будешь хранить его заряженным.

Они заговорили о том, как идут дела у Деда в больнице, и только тогда я заметил, что на туалетном столике лежат осколки хрустальной Богоматери, в которой хранилась святая вода. Пуля попала прямо в нее. На дереве виднелась голубоватая лужица, а на стене — брызги воды. Я ушел, когда Бабуля начала плакать. Мэри обогнала меня в коридоре и помахала рукой. Я прошел через нашу столовую в кухню, а оттуда через заднюю дверь — во двор. Не успел я выйти из дома и поднять голову, как ощутил в прохладном воздухе запах осени. Этот выстрел был словно хлопок москитной дверью, что-то вроде праздника на Таймс-сквер.

Год Призраков завершился. Я почувствовал, как он выскользнул из моей головы, словно заноза из большого пальца, оставив пустое пространство в том месте, где был прежде.

И настали обычные годы, когда равномерно смешиваются тень и свет и нет ничего четкого. Я столько всего не понимал, столько вопросов остались без ответа. Мистер Уайт был фигурой зловещей, но по меньшей мере реальной. А вот кем был Рэй? Я не раз пытался поговорить об этом с Джимом, но он лишь бросал: «Отстань» — и закрывал дверь. После занятий он все время проводил в своей комнате, играл на гитаре и дремал. Мы больше не шлялись вместе по улицам. Джим стал более неторопливым, тихим и набирал вес. Как-то днем мне попалась карточка — Мэри сняла нас с ним перед сараем. Я засунул ее под дверь Джима, надеясь, что он выйдет, но он не вышел. Тем вечером, отправляясь спать, я заметил эту фотографию на полу у дверей его комнаты, поднял ее и увидел на обороте надпись красной ручкой, сделанную рукой Джима: «Шшшшш».

Мэри утратила свою сверхъестественную способность манипулировать числами и вдруг стала нормальной девочкой. Я так и не понял — то ли это случилось само по себе, то ли было ее решением. Через две недели после начала нового учебного года она была переведена из особой группы и оказалась у Краппа, которого понизили до учителя пятого класса. Мы с ней иногда сидели за кустами форзиции и перешептывались о том, что случилось. Как-то раз я спросил, почему, на ее взгляд, мистер Уайт читал книги про Перно Шелла. Она ответила: «Может быть, он изучал то, как думают маленькие». Но когда я в следующий раз заговорил о связи между Уайтом и книгами, Мэри перевела разговор на Краппа.

Я понял: оба они внушают мне, что лучше обо всем этом забыть. Некоторое время я сопротивлялся этому, но накануне первого дня занятий взял свою тетрадь с записями о нашем расследовании и завернул в три слоя вощеной бумаги. Крепко обмотав сверток — вдоль и поперек — бечевкой от воздушного змея, я вышел из своей комнаты, прокрался мимо мамы, отключившейся на диване, мимо открытой бутылки на кухонном столе и дальше — в ночь. Стрекотали кузнечики, шуршала листва на деревьях, светила луна, небо было усыпано множеством звезд. Я прошел мимо садового столика, миновал вишневое дерево и добрался до сарая. У гигантского дуба я встал на колени и засунул тетрадь как можно глубже в пространство между обнаженными корнями дерева. После этого я потер ладонь о ладонь, стряхивая грязь, и попытался забыть обо всем этом. А на следующий день я пошел в среднюю школу.

Мама пила, отец работал, Дед наконец вернулся из больницы — у него теперь шевелилась только одна половина лица. Бабуля каждый день заставляла его ходить, помогая переставлять ноги, давала резиновый мячик для сжимания. «Она хочет меня доконать», — жаловался Дед. Умер он в холодный осенний день перед Днем благодарения, и в день похорон, на приватной — только для семьи — церемонии прощания у Клэнси, я увидел его в гробу — лицом вниз и без рубашки, как он просил. Неделю спустя мы узнали, что Годфри Дарнелл повесился в тюрьме.