Джеффри Форд - Год призраков

— И тогда мы застукаем его на месте преступления.

Мы знали, что если мама выпивает и одновременно говорит, то она пьет быстрее. За обедом Джим задал тысячу вопросов про Бермуды, а прежде чем мама принялась за грязную посуду, я завел речь про Шерлока Холмса. Я думаю, Мэри догадалась, что у нас на уме, и потому удалилась в свою комнату. Спустя какое-то время мама выпила столько, что стала говорить сама по себе. Она курила как сумасшедшая и рассказывала нам о месте, которое называется Фар-Рокавей, и о том, как они с папой вначале жили в Кентукки, близ Форт-Нокса. Она рассказала нам о библиотеке в одном из домов — делами там заправляли две старухи, слепые двойняшки, которые помнили, где стоит каждая книга. Еще была история про местного доктора, который за лечение мог взять не деньгами, а поросенком.

Потом мы отправились вслед за мамой в гостиную, где она легла на диван. Мы с Джимом время от времени кивали в знак того, что слушаем. Если мама в каком-то месте улыбалась, мы смеялись. Но вот глаза ее закрылись. Сигарета в пепельнице догорала, недопитый стакан в руке накренился к полу. Поток слов не прекратился, но понемногу замедлялся, а смысла в сказанном становилось все меньше. Последними словами были: «Плохие дела вам плохо удаются», и на этом мама отключилась. Джим успел подхватить стакан, прежде чем вино пролилось, а я загасил сигарету. Мы вдвоем взяли маму за плечи и осторожно откинули назад, чтобы ее голова оказалась на подушке. Джим послал меня за одеялом и большой красной книжкой. Мы положили раскрытый том маме на грудь и отправились доложить Бабуле, что собираемся спать.

У себя в комнате я оделся и натянул одеяло на подушку, как меня учил Джим, чтобы со стороны могло показаться, будто я сплю. Когда мы спускались, каждая ступенька под нашими кроссовками издавала скрип. Мы прокрались в кухню, и Джим выключил свет — там и еще в столовой. Медленно, чтобы не шуметь, он открыл заднюю дверь. Та проскрипела, распахнувшись настолько, чтобы нам можно было пройти, и мы без помех выскользнули во двор. Часы показывали полдесятого, времени у нас было до полуночи, когда возвращался отец.

Мы обогнули дом и по газону побежали на улицу. Ветерок пах океаном. Питер Хортон жил у самой Хаммонд-лейн, и мы повернули в ту сторону. В большинстве домов, мимо которых мы проходили, свет уже не горел — лишь изредка светилось окно в спальне на втором этаже. Мы держались подальше от уличных фонарей, петляли туда-сюда, стараясь, чтобы под нашими ногами не хрустел гравий.

На шее у Джима висела на тонком ремешке камера, с каждым шагом ударявшаяся о его пальто. Когда мы оказались напротив дома мистера Барзиты, он повел меня по боковой улочке к Катберт-роуд. Вечер стоял безоблачный, и вдали от фонарей можно было, подняв голову, увидеть звездное небо. Джим знаком приказал мне вести себя как можно тише. Мы вышли на газон по правую сторону улицы и стали обходить дом, пройдя прямо под освещенным окном. Сердце у меня колотилось, а уши были навострены, как у собаки. За домом царила полная темнота — пришлось петлять среди садовой мебели и крокетных ворот. К счастью, с задней стороны участок был обнесен забором из редких продольных жердей. Джим перемахнул через ограду, я пробрался между жердями, и мы оказались в заднем дворе Хортонов.

Этот дом был самым старым в квартале. И самым большим — три этажа обломавшейся и потрескавшейся штукатурки, крыльцо с колоннами. Двор у Хортонов тоже был больше других — размером с два наших. Газона не было — заросли высоких сосен окружали дом спереди и сзади. Благодаря опавшим иголкам наших шагов совсем не было слышно.

Мы потихоньку обогнули дом и заползли под ветки большой сосны. Оттуда, сидя на корточках, мы видели дорогу и дом. Свет во всех комнатах был потушен, и я представил себе тонны спящих Хортонов. Они были крупными, вялыми, все с большими луноподобными глазами и неповоротливыми мозгами и одевались, как люди на старых коричневатых фотографиях. Четыре мальчика и три девочки. У отца на подбородке было что-то похожее на мошонку. Мама сказала, что это называется зоб. Носил он каждый день одну и ту же футболку, живот у него торчал тыквой, а у матери локти были как терка, а платья напоминали драную ночную рубаху. Казалось, что вихрь подхватил их вместе с домом и перенес с глухой фермы на Уиллоу-авеню.

Улица перед домом была пуста. Изредка проезжали машины, и я каждый раз напрягался. Тут-то мне и пришло в голову, что план Джима — сплошная дурость. Как это он сфотографирует мистера Уайта, спрашивал я себя. Неужели он рассчитывал запечатлеть момент, когда эти белые руки сомкнутся на горле Питера?