Джеффри Форд - Год призраков

— Потеющий кровью гиппопотам, — изрек Джим, приложив ладонь ко лбу. Я плелся за ним вместе с Мэри, которая еле переставляла ноги.

— Ну давай пошевеливайся, — сказал я.

Мэри протянула руку, я ухватил ее и потащил за собой, чтобы догнать маму и Джима.

Человек, бравший деньги у входа в палатку, сказал, что у нас только десять минут.

— Я не могу обещать, что он будет потеть кровью через десять минут, — заявил он.

Мама заплатила по четверть доллара за каждого, и мы все вошли в палатку. Она была больше других, и хотя в центре горел свет, по краям было темно.

— Ну и вонища, — поморщилась мама.

Мы подошли к круговой загородке в середине палатки и заглянули через нее. Висевшая сверху лампа освещала скользкую шкуру гиппопотама. Животное, огромное и неподвижное, лежало среди соломы, пропитанной его собственной мочой. Если оно что и делало, так только дышало. Мы смотрели на него не отрывая глаз. Потом Джим приподнял Мэри, чтобы и она поглядела. Мэри показала на что-то у стенки барьера — я этого раньше не замечал. Там была дорожка, которая шла по краю круга, а на ней — черепаха. Несколько секунд спустя Мэри показала в другое место — там сидел кролик.

— Черепаха и кролик, — сказала мама.

— А при чем тут бегемот? — спросил я.

— Спроси у карлика, — ответила она.

— Давайте посмотрим еще, — предложил Джим.

Мама присоединилась к нему. Я тоже хотел посмотреть, но, повернувшись к Мэри, увидел, что ее нет. Я вернулся в затененную часть палатки и окликнул ее. Пройдя по всему периметру и не обнаружив Мэри, я сообщил об этом маме.

— Она, наверно, вышла на улицу, — сказала мама. — Пойди и поищи ее.

Я побежал к выходу из палатки, ориентируясь на прямоугольник тускловатого света — день уже клонился к вечеру. У входа я спросил у человека, собиравшего деньги, не видел ли он моей маленькой сестры. Он показал за палатки:

— Туда пошла.

Я побежал в ту сторону и скоро увидел Мэри, стоявшую около цирковой площадки в грязной жиже. На мой оклик она не отозвалась. Я подошел ближе и увидел, что взгляд ее устремлен в землю. Из грязи поднимался крокус. Он еще не открылся, но внутри уже проглядывала желтизна.

— Мама говорит, нужно поторапливаться — мы уезжаем.

По пути домой Джим раз двадцать назвал Мэри «Милашка Мари». Наконец мама велела ему закрыть рот. Она спросила у каждого из нас, что ему понравилось больше всего.

— Как карликом стреляли из пушки, — ответил Джим.

Я сказал, что мне понравился бегемот.

— А тебе, Мэри? — спросила мама.

Последовало молчание, которое нарушил Джим:

— Клоуны?

— Я думала, тебе нравятся клоуны, — сказала мама.

— Он был не клоун, — сказала Мэри. — Это был Мел.

— Кто такой Мел? — спросила мама.

— Мистер Тай-во-рту.

Мама, Джим и я рассмеялись, но Мэри даже не улыбнулась.

— Тай-во-рту — в тюрьме, — сказала мама.

Утром в воскресенье родители никак не могли подняться с кровати. Мама позвала Джима и сказала, чтобы он взял меня и пошел в церковь. Мэри осталась дома: родители не доверяли ее нам, когда речь шла о таких далеких прогулках. Мы надели белые рубашки и галстуки. Церковь Лурдской Божьей Матери была довольно далеко от нас, и мне не хотелось идти туда в хороших туфлях — земля была твердая, как камень. Перед нашим уходом Бабуля дала денег, чтобы мы поставили за нее свечки.

Мы пошли к дверям, и я спросил у Джима:

— А зачем ставят свечки?

— Не знаю. Это что-то святое.

День был теплый, щебетали птички. На газонах лежала роса. Когда мы добрались до пересечения Уиллоу-авеню и Фимз-роуд, Джим свернул не в ту сторону.

— Эй, мы так в церковь не попадем, — встревожился я.

— Я знаю, — улыбнулся он.

Я не сдавался.

— Ну, если хочешь — можешь идти в церковь, — сказал Джим. — А я куплю шоколадное молоко в лавке и отсижусь за магазинами.

— У тебя что — деньги есть?

Он залез в карман и вытащил оттуда деньги на свечки.

— Я с тобой поделюсь.

Секунды две я размышлял, представляя себе церковь — отец Туми, уже до смерти уставший и орущий на всех, колокола, пение.

— Ну хорошо, — согласился я.

Денег хватило на шоколадное молоко и печенье с шоколадной крошкой. Мы зашли в проулок за гастрономом и уселись в нише стены на ящиках из-под молока, чтобы нас не было видно с улицы.

— А если нас поймают? — спросил я.

— Да сюда никто, кроме ребят, не заходит, — сказал Джим, поднимая печенье, как священник — облатку, и разламывая его на две части.