Вадим Месяц - Лечение электричеством

Лизонька кормила попугая орехами. Он раскалывал фундук и членораздельно говорил «вкусно». Он говорил «хелло», «гу-гу», «вакх» и прочее. Он мог сказать что угодно. Грабор боялся этого зверя больше, чем себя самого. Лиза целовалась с ним языком, приказывала ему умереть: и он умирал, ложась на спину и смораживая лапки. Лучшее ему положение.

— Он много мусорит и кричит, — сказал Грабор. — Его надо отпустить на волю. Он свободолюбивый, я знаю свободу.

— Грабор, у нас с тобой большие планы. — Лизонька разливала кофе из серебряного кофейника. — Гуга, посиди на плече у дяди. Любишь оперу?

Грабор вытянул руку вдоль стола, подождал, когда попугай спустится на его поверхность. Раскачивающийся птиц шел вдоль руки и сильно царапался. Когда он наконец засеменил по скатерти и укусил Грабора за указательный палец, тот не выдержал и щелкнул ему пальцем по темени.

— Нет. Только коллекция Фрика. Ты собираешься мне спеть? Меццо-сопрано, Санта Лючия? Я это слышал по телефону. Так поют в кабаках.

— Поехали кормить уток. Вечером я все постираю. Поехали, пока я не набралась.

Она вошла в комнату, не пугаясь рычания Верки, сходу ткнулась головой о стеклянную дверцу шкафа, в котором стояли телевизор и музыкальный центр. Стекло разлетелось на несколько крупных кусков, собака опустила глаза, попугай воспользовался суматохой и взобрался на дерево, ведущее в соседний двор.

— Не порезалась? — спросил Грабор. — У нас любовь? Любовь с первого взгляда? Смотри, какие у меня часы!

— Это еще сто пятьдесят долларов, — пробормотала Лизонька, поднимаясь с ковра. — Хватай его, ему давно не подрезали крылья. Он крадет трусы у соседки, может удрать… Его нигде потом не купишь.

Грабор вышел на веранду, попугай когтисто спустился с дерева и сел ему на плечо. Глаза его были рядом с дырявыми его ушами, он хотел улететь в жаркие страны, но не имел в мозгу компаса. Лиза собирала стекло в гостиной, насвистывая тирольский мотив.

— Ты не порезалась? — переспросил Грабор, пытаясь стряхнуть с себя наваждение.

— Посади его в клетку. — И потом все более нарастающим голосом. — Ну как я (с ударением на слове «я») могла порезаться? Как ты вообще себе это представляешь? «Мне тридцать лет, и ждет меня корона»… Помчимся?

Они проехали несколько городков на Юг, вкатились в Санта-Алисию… Местечко светилось рекламами артистических салонов, маленьких труднодоступных магазинов. Улицы и деревья сверкали лампочками к Рождеству, пешеходов почти не было.

— Трогательный городок. Они запретили здесь курить даже на улицах. Хочешь сюда переехать?

— А жители теперь курят в другом городе?

— Ты никогда не был художником.

В ее любимом парке находился кемпинг, что-то вроде бревенчатой студенческой гостиницы, где она ночевала несколько раз: так призналась.

— Когда я не захочу никого видеть, я сюда перееду, — сказала Толстая, разбрасывая уткам заварные пирожные. — Когда нас отовсюду выгонят.

— Когда тебя отовсюду выгонят?

— Когда нас отовсюду выгонят. Нас вот-вот отовсюду выгонят. Здесь шестнадцать долларов в день.

— Для нас это дорого, Лиза. Лучше в тюрьму.

— Мы и там не нужны.

В ее словах была доля правды, но Грабор никакой правдой сегодня не интересовался. Кормить уток ему не хотелось. И лебедей кормить не хотелось. Подплыл желтый лебедь с черным носом, и его кормить не хотелось.

— Неужели ты здесь не хочешь погулять? Тень, покой…

— У тебя шнурок из ботинка торчит, — Грабор сел на лавочку и завязал Лизоньке ботинок.

Она хотела в ресторан, эта девочка всегда хотела в ресторан. Около «Пилигримов» заскочила на почту проверить свой мейл-бокс, долго стояла на улице, листала счета.

— Я человек без адреса. Ты — без паспорта.

У Грабора тоже не было теперь никакого места жительства. За Варик он уже давно не платил. Надо быть более прагматичным в выборе женщин, подумал он. У него это никогда не получалось. Сколько можно так жить: сам голодранец, подруга голодранка.

— Я это по твоей машине понял, — сказал он. — Трогательно.

В салоне ее «Вольво 760» были разбросаны лифчики трех расцветок, несколько английских книжек в мягких обложках, окурки от американских сигарет, пустые фляжки из-под французского коньяка, китайские зубные щетки. На заднем сиденье стояла большая розовая картина с голой женщиной у окна. Лизонька гордилась своей работой.

— Пойдем, меня здесь любят, — сказала она. — Чуть-чуть.