Вадим Месяц - Лечение электричеством

— Если любить, то только чуть-чуть, — согласился Грабор.

Заведение оказалось дорогим, с кабинками вдоль стен, небольшой сценой посередине, окруженной рядами столиков. Проходы и лесенки были выложены бордовым бархатом, под потолком висели блестящие медные крылья, покачивающиеся от дуновения вентиляции. Музыка еще не началась, на сцене настраивался виолончелист в смокинге печального оттенка. Видеопроектор, установленный над барной стойкой, демонстрировал какой-то черно-белый дуэт братьев саксофонистов. Человек на сцене пытался подхватить мелодию из фильма, постоянно сбивался, вновь начинал вертеть колки.

— У меня был мужик, итальянец, саксофонист, он здесь играл на кларнете, — сказала Лизонька. — Мне с ним было хорошо, как с тобой.

— Ему было плохо с тобой. Мне с тобой плохо. Смылся?

— Помер.

Подошел официант, рукава его белой накрахмаленной рубахи топорщились парусами из-под жилетки, которую он застегнул на все пуговицы. Они заказали вино и сырых ракушек, все внимательней прислушиваясь к музыке.

— Мне не нравятся эти цены. Что за праздник сегодня?

Лиза обиженно фыркнула.

— День рождения Энтони.

— Он родился на один день раньше Исуса Христа, — сказал Грабор. — Брось придуриваться. У меня плохое самочувствие.

— Я не доктор.

Грабор стал рассматривать виолончелиста: тот все ковырялся со своим инструментом. К столику подошел немолодой уже человек обыкновенной внешности. Его дряблая одежда контрастировала с бархатным фоном ресторана. Он протянул Грабору открытку и авторучку.

— Вы французский певец, да? Можно автограф?

Грабор кивнул, молниеносно расписался на открытке и вернул ее старику.

— Извините, я с дамой.

— Конечно, конечно.

— Привыкай, — сказал Граб, когда мужчина удалился. — Я иностранец, это нравится женщинам, дедам морозам и животным. Я пою. Я очень тихо пою, но кто может, тот слышит. Мне помогает это на каждом шагу.

— Вот наш француз, самый иностранный, — улыбнулась Лизонька, когда они через гараж вернулись в свой заповедник.

На кухне громко играло радио, и попугай подпевал ему рваными криками. Иногда ему удавалось повторить целые куски мелодий и текстов, но в основном шел экваториальный шум.

— Можно я помочусь под его клеткой? — спросил Грабор.

— Ты его полюбишь. Любовь зла.

Лизонька встала перед Грабором на колени, расстегнула ему джинсы. Заскрипела кожура от орехов, валяющаяся на полу. Грабор взял ее за волосы обеими руками. Странно, но попугай почему-то притих на это время. Она добилась результата быстро, минуты за три, улыбнулась своим все еще напомаженным ртом:

— Соскучился? Мальчик…

Грабор стер пену с ее губ и подбородка.

— Куртизанка.

Они много пили и трахались под звуки польских видеофильмов. Потом, ближе к ночи, появилась какая-то худосочная девица.

— Трахаетесь, — констатировала она. — Хорошо вам.

— Это моя профессия, — сказал Грабор. — Жиголо. Больше я ничего не умею.

— Сколько она вам платит?

— Вы можете предложить больше?

— Могу. Но не буду. Лизонька вас любит, надо иметь совесть. Вы надолго?

— Тебя никто не держит, — встряла Толстая. — Не ломайся.

— Давайте обсудим кинофильм. Вот входит он, вот она за решеткой. Оба плачут. Жалко француженку. Жалко Францию. Жалко всю Европу. Такая ведь пузатая мелочь…

Хозяева вернулись утром, на четыре дня раньше намеченного. На Тахо их застиг снежный буран, лыжи сами собой отменялись. Толстяк с Грабором попытались изобразить радостную встречу. Оказалось, что кроме прочего они сломали в гараже дверь. Наташка была радушна и вертлява. На них никто не обижался. Удивлялись только количеству опорожненных бутылок.

— А сколько в крови держится алкоголь? — спросила Лизонька, раскачиваясь на стуле.

— Пятнадцать суток, — ответил Евгений незамедлительно.

Получилось остроумно. Он имел изящную кавказскую внешность, носил усы и очки. Работал то ли программистом, то ли хоккеистом, преуспевал. Собака перебралась к его ногам, попугай молчал и не взбрыкивал.

Спать пошли в комнату к сыну, увешанную его фотографиями в военной форме и плакатами тонконогих манекенщиц. На стуле сидел большой плюшевый медведь, на столе стояла недоделанная модель парусного судна. Кровать оказалась настолько узкой, что Грабор смог уснуть только к утру. К счастью, Лизонька вставала рано: выпорхнула, пошла заниматься домом. Пока она стучала посудой, Грабор вспомнил: