Вадим Месяц - Лечение электричеством

— Семь вечера.

— Нет, они показывают, что на вас нет нижнего белья.

— Что???

— Извините, они на час спешат. Через час мы будем лежать с вами в постели.

Она фыркнула, отвернулась, но Грабор заказал коньяку им обоим.

— Извините, у меня на войне погиб друг, — сказал Грабор обессиленно. — Теперь стал таким же. — Он отвернул обшлаг пальто и показал ей розовую поросячью морду. — Единственный друг. Вы любили когда-нибудь?

Она помолчала, посмотрела на него с изучающим недоверием.

— Я помню это чувство. Вы романтичный? Что вы такое говорите?

— Цыган. Я абсолютно романтичный цыган. Я помню. Любовь. Травы. Метеориты.

Они поговорили про наступающий Миллениум.

— Я знал это слово двадцать лет назад, — соврал Грабор.

Когда девушка поднималась, он отметил ее невысокий рост, таких можно прихлопнуть глазом. Они все еще носили бушлатики, шорты поверх теплых чулок, черные бутсы, громыхающие железом.

Стоя под душем, они медленно поцеловались; он приподнял ее, посадил себе на живот: заниматься пустопорожним в водопроводных струях ему не хотелось. Нежная, незамужняя, интеллигентная женщина с обритым наголо лобком. На вопросы Грабора надменно отвечала:

— Так делали в шестнадцатом веке.

— Вши?

— Как вы посмели?

В койке вздыхала о чем-то своем, очень тоненько: «ех — ех», была увлечена своими персональными внутренностями. Нормальная, подвижная особь со средней фантазией.

Он попросил ее остаться на Рождество, на Новый год, вообще остаться.

— Давайте попробуем, — сказал он. — Все меняется. Нас подружила мороженая свинья. С вами такого еще не было. Может, это и правда судьба? Слышите скрежет зданий? Я здесь живу. Хотите жить со мной?

На праздники у нее были другие планы, она благоразумно не согласилась остаться даже на ночь.

— Проснусь в незнакомой квартире… Я не вегетарианка… У него уж больно страшная морда. И вы похожи на убийцу. Мне неуютно. И на полу не хочу. Мне вы очень понравились, очень понравились. Да, серьезно.

Грабор проводил ее до метро, сожалея, что вспомнил сегодня о погибшем товарище. Зачем? Кому теперь нужен этот Кандагар? Никто не хочет просыпаться в чужом доме, в пригороде великого города, с мороженой свиньей на столе. Новый год обозначался сам собой, счастливые встречи бывают не часто.

— Не бывает так, — сказал Большой Вас. — Только с тобой… Тебе лучше слинять, пока не утряслось. Беременная! Ха-ха-ха. Средневековье.

— Мне одна дорога, — Грабор потянулся к Лопатину всей своей пьяной мордой.

— Почему? Там солнечно. Навестишь мою жену. Говорю тебе. Приезжаешь в Саусалито. Входишь. Без слов поворачиваешь направо и спускаешься вниз. Надо, чтобы она решила, что ты все знаешь. Кричишь снизу: его зовут не Вас, не Бэзил, его зовут теперь Вася. Для всего мира: просто Вася. Грабор, я только сейчас это понял.

Иваныч не верил в реальность своего предложения, но если ему в голову приходила какая-нибудь идея, он развивал ее до конца. Он никогда не обращал внимания на то, что повторяется. (Недавно он убеждал жену шефа местной дорожной полиции во вредности пророщенного гороха. О его полезности никто не заикался.)

— Давай я позвоню, — пробормотал Грабор.

— Дело молодое…

Грабор брезгливо пыркнул губами, поднял телефонную трубку, она молчала. Он постучал ею по стене. Повернулся к Василию с озадаченным видом, скривился.

— Отключили? Она влиятельная дева.

— Зачем такие сложности?

Самолет до Окленда был ночью, коньяка оставалось два литра. Это могло закончиться неприятностью, потерей авиабилета. Хорошо, что какое-то количество страха в Грабора уже вселилось: страха, веселья, неразумной злости. И свинья под боком. В морозилку она влезла с большим трудом, теперь нужно было упаковывать ее в чемодан, не везти же в руках.

Василий протянул ему свой мобильник. Грабор, не поблагодарив, набрал номер, ждать пришлось очень долго. Может, по этой, может, по другой причине он сказал Толстяку сразу же:

— Сука. Я скоро приеду, и тебе настанет пындец. У вас холодно? Свяжи мне шапку. Куртизанка.

Василий не ожидал такого поворота речи и неумеренно расхохотался.

— Скажи ей рейс. Дурак.

— Мой рейс ты знаешь, — сказал Грабор с еще большим ожесточением. — Ты все, сука, знаешь. Состаришься скоро, облезешь.

Лизонька не обижалась, припадки пьяного хамства у Грабора проявлялись редко; она знала, что к моменту прилета он все равно протрезвеет.