Джонатан Троппер - Книга Джо

— Расслабься. Я постоянно этим занимаюсь.

— Чем ты постоянно занимаешься? Околачиваешься в спортзале после закрытия школы или вообще влезаешь, куда нельзя?

— Да.

Мы оставляем машину на стоянке у спортзала, напротив трех двойных дверей. Это типичные пожарные выходы, которые можно открыть только изнутри, нажав на специальный поручень на уровне живота.

— Ну, — обращаюсь я к Джареду, — что теперь?

— Теперь ждем, — отвечает Джаред. — Сейчас он подойдет.

— Кто?

— Дрю.

— Кто такой Дрю?

— Мастер-ключник.

Через мгновение у Джареда срабатывает пейджер. Он со знанием дела снимает его со свободной брючной шлевки и смотрит на экран.

— Дрю, — произносит он, кивнув, нажимает какую-то кнопку, цепляет пейджер обратно и выжидающе смотрит в окно. Вскоре на стоянку на полной скорости влетает черный «фольксваген-жук» и с визгом тормозит в нескольких парковочных местах от нас. На заднем бампере у него красуется наклейка «поставки кокаина в цру». Джаред выходит из машины и трусцой направляется к «жуку». Дрю оказывается высоким худым пареньком с элвисовскими бачками. На нем мешковатые джинсы, каким-то чудом не падающие на землю, и черная кофта на молнии, которая тоже велика размера на два минимум. Я вспоминаю, что видел его на пейнтболе. Парень вылезает из «жука», и они с Джаредом совершают причудливое рукопожатие, после чего направляются к пожарным дверям. По дороге Дрю, потянув за большую серебряную цепь, которая свисает у него с пояса и исчезает в недрах переднего кармана джинсов, вытаскивает до смешного здоровенную связку ключей. Он со знанием дела вставляет один из ключей в замок крайней двери и, повернув его в замочной скважине, слегка тянет дверь на себя. По всему видно, это ему далеко не впервой. Джаред подкладывает в приоткрывшуюся щель камушек и провожает Дрю обратно до машины, после чего они снова хитрым способом пожимают друг другу руки, Дрю садится в машину и уезжает. Потом Джаред вразвалочку возвращается к нам и показывает два больших пальца:

— Мы в шоколаде.

Я достаю из багажника инвалидную коляску, а также баскетбольный мяч, подписанный «Кугуарами» 1958 года в честь победы в Кубке, — мы взяли его из трофейного шкафа отца и как следует накачали. По этому поводу у меня смешанные чувства, но я решил так: отец умер, а Уэйн еще жив, к тому же мячи существуют, чтобы в них играли, а не для того, чтобы лежать на полке без дела. Кроме того, я уверен, что Артур Гофман понял бы острое желание Уэйна в последний раз посетить места своей славы, разве только поворчал бы на меня за мелкое воровство.

Натертый деревянный пол девственно блестит в слабом оранжевом сиянии табличек «выход». Мы вкатываем коляску с Уэйном, и эхо торжественно разносит звук наших шагов по залу. От радости глаза Уэйна становятся круглыми.

— А можно сделать посветлее? — спрашиваю я Джареда.

— Боюсь, что нет, — отвечает он. Тут я замечаю, что два основных армированных щита подняты под самый потолок. — И светом и кольцами можно управлять только из подсобки Дугана, куда никак не попадешь.

— Ничего, — говорит Уэйн. — Можем в боковые кольца покидать.

По всем стенам спортзала, на специальных рельсах висят обычные белые щиты с оранжевыми квадратами и кольцами. В эти корзины бросают мячи все, кроме сборной. Выдвижные, специального размера армированные щиты Дуган бережет для «Кугуаров», это — его особая гордость.

Уэйн поднимается с коляски и сбрасывает одеяло. Встревоженная Карли уже хочет броситься к нему, но я успеваю поймать ее за руку и удержать на месте. Джаред помогает Уэйну снять пальто, протягивает мяч. Уэйн стоит в центральном круге, расправляя пальцы и ощупывая ими швы на мяче; он закрыл глаза и едва заметно покачивается из стороны в сторону: так по науке должны колебаться небоскребы. В зале нависла тишина огромного пустого помещения, похожая на ту, что наступает на какое-то мгновение перед самым взрывом.

— Надо же, — говорит тихим, подрагивающим голосом Уэйн, — все как вчера. Кажется, открою глаза — и мне опять восемнадцать.

У меня в горле встает огромный ком. Уэйн стучит мячом, и в пустом зале звук отдается гулким эхом. При всей его немощи в том, как он ведет мяч, видны следы былой формы: запястья расслаблены, пальцы разведены в стороны, он медленно перемещается к боковой линии, не прекращая ведения. На мгновение он замирает на линии, глядя на щит и прижимая мяч к груди.

— Поглядим, — говорит он скорее себе, чем нам.