Бапси Сидхва - Огнепоклонники

Сестра поссорилась с мужем и пришла пожить на несколько дней к нам. «Ага, — подумал я, — только бы случай не упустить». Три дня подряд я по утрам всыпал по целой пригоршне соли в питьевую воду.

Стал ждать.

Жду, жду, а ничего не происходит. Никто со мной не заговаривает — ни сестра, ни отец.

Сестра вернулась к мужу, а примерно через месяц отец туманно дал мне понять, что не нравится ему мое намерение жениться. Самим только-только на жизнь хватает, сказал он. Слава богу, что сестра помирилась с мужем, а то еще один рот в семье был бы… Приходит время младших замуж выдавать, нужно о приданом позаботиться.

Я понимал, что отец прав, только мне от этого было не легче. Желания обуревали меня, но выход я им мог дать только собственными руками.

Фредди усмехнулся, опуская глаза.

Соли понимающе улыбнулся своими яркими губами. Язди залился краской. Муж Хатокси и Джимми Пеймастер, сын паровозного машиниста, часто бывавший у них, тихонько фыркнули. Билли не уловил причину веселья и вместе с сестрами недоуменно таращил глаза. Однако на вопрошающий взгляд Кати он ответил легким высокомерным кивком — я тебе потом все объясню.

— Прошло два года, вторую сестру выдали замуж, и я решился попытаться опять. Однако семья уж очень привыкла и к моему холостому положению, и к заработку, который я ей целиком отдавал. Поэтому мои домашние повели себя как те три премудрые обезьянки: ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не говорю. А я умирал от любви буквально к каждой женщине в нашей деревне: замужней, незамужней, старой или молодой. Спрячусь в манговой роще около колодца и смотрю, как они проходят мимо, этакой вереницей гурий — кувшин с водой на голове, бедра покачиваются… С ума они меня сводили!

Старшая сестра снова разругалась с мужем и опять перебралась к нам. А немного позже к нам переехал и сам муж. Теперь я должен был кормить еще и их.

Мне было двадцать два, и я не в силах был дольше сохранять непорочность. Ормузд говорит, что людям должно жить семьей, а не поодиночке, поэтому в один прекрасный вечер я приволок домой десятифунтовый мешок соли и спрятал в своей комнате. Стал сыпать соль в воду по утрам, днем, когда приходил на обед, по вечерам и еще на ночь. Только переменят воду в кувшинах — я сразу соли туда. «Неважно, — думал я, — что по обычаю только три дня добавляют соль в воду», и все сыпал и сыпал ее, пока семья наконец не сдалась.

Разговор затеяла старшая сестра. Она подошла ко мне, игриво так, ну прямо как кошечка, и сказала:

— Фредди, мне показалось, что утром вода в кувшине была чуть-чуть солоновата…

Чуть-чуть солоновата! Это же надо — за двадцать дней они слопали десять фунтов соли, соль прямо испарялась из них, я своими глазами видел соляные усики, которые проступали у нее над верхней губой, когда просыхал пот. Соль так и блестела на липких мордочках ее детей, а их мамаше только в то утро вода показалась «чуть-чуть солоноватой»!

— Правда? — спросил я. — Ну и что мы с этим будем делать?

И тогда сестра отыскала вашу будущую мать. Я был доволен. Видел я ее до женитьбы только один раз. Вообще-то мне было все равно, на ком меня женят, — была бы невеста молодая, из приличной семьи и не уродка. Ну, а ваша мама оказалась красавицей: одна из тех гурий с кувшинами, стыдливая скромность которых сводила меня с ума. Я был более чем готов влюбиться и влюбился по уши.

Певучая речь Фредди текла как мед — густая и сладкая.

Путли прошла через гостиную в задние комнаты, и Фредди смолк, провожая ее отуманенным взглядом. Путли была по-прежнему тоненькая и прямая, но в линии ее плеч и бедер проступала возрастная суховатость, а суживающееся к подбородку узкое личико прочертили тонкие морщинки. Правда, волосы ее еще не тронула седина.

Путли закрыла за собой дверь, и Фаредун заговорил опять:

— Мама выглядит очень строгой, верно? На самом деле она совсем не такая. В ней нет ни хитрости, ни злобы, ни зависти. Она человек прямой и честный. У нее такая добрая душа, что ей приходится напускать на себя строгость. Больше всего я ценю в ней доброту, а люблю ее сейчас еще сильней, чем в молодости. Она — единственная моя любовь, она вечно в моем сердце, но сказать я ей об этом не могу — сразу оборвет меня, скажет: «Ты что глупости болтаешь, как мальчишка!»

Но я отвлекся. Так вот, тогда-то я и понял, что человек должен удовлетворять свои потребности и никогда не ошибется. Меня в семье эксплуатировали, а я подавлял свои желания. Но бог сотворил человека, наделив его желаниями, удовлетворение желаний дает человеку душевный покой. А не в душевном ли покое смысл жизни? Значит, стремясь удовлетворить свои желания, человек идет по пути, предначертанному богом, а терзаясь страстями, нарушает гармонию мира. Так говорил Заратустра!