Д. Томас - Вкушая Павлову

— Я чувствую себя лучше! — сказала она с блаженным выражением на лице, залезла в мою постель и сняла пеньюар.

Когда я лег рядом, она обняла меня, притянула к себе и впилась своими губами, в мои. Эта женщина — с ее морщинками, отвисшими грудями, располневшей талией — была мне незнакома. Где та стройная фигурка с моих эротических картинок? Эту я не хотел. Я ненавидел ее за годы отказов, которыми она карала меня за увлеченность работой, и сердился — она, видите ли, нахальным образом сочла, что я ни с того ни с сего возжелаю ее. Да, теперь я не хотел ее; она вызывала у меня отвращение — словно подо мной извивался суккуб. Вагина ее была вялой; мне же нужно было почувствовать хватку, но этого не было и в помине. Мне недоставало моих рисунков. Я хотел зарычать: «Оставь меня наедине с воспоминаниями о тебе!»

Она была намного младше меня, но ведь женщина стареет гораздо быстрей мужчины. И все же не это было причиной моего отвращения, а гнев, ярый гнев. Секс в ту ночь был для меня хуже смерти.

На следующее утро я с удовольствием занялся своими пациентами — среди них были весьма любопытные. Однако она все же затронула во мне какую-то струну, и в тот день я не стал задерживаться на работе допоздна, хотя и собирался дописать историю болезни одного гомосексуалиста. Я был счастлив смотреть, как Анна раздевается передо мной. Когда мы обнялись, я принялся заново открывать почти забытые за давностью лет ощущения. Например, ее удивительно искусные поцелуи, которые внезапно превращаются в неутолимую потребность познать меня языком, зубами и деснами — словно вся ее душа сосредоточивается у нее во рту. А как чудесно было сжимать в объятиях эту пышную плоть! Эти зрелые формы! Они возбуждают сильнее, чем любая стройность. И мне понравилась просторная, пещероподобная вагина: она словно напоминала о том, что пожила, много любила и много раз рожала.

Эта любительница детективов удивила меня, прочитав наизусть лирические строчки из Гельдерлина {74} . О боже! — подумал я, да она еще и умна!

— Ты этого никогда и не замечал, — сказала она. — А я много читала, много думала.

Мы вновь захотели друг друга и вновь отдались друг другу. Я простонал:

— Я счастлив!

Смеясь, она пробормотала, что в моих устах эти слова прозвучали так, словно я сетую.

— Я-то думала, самое большее, чего можно ожидать, так это нормального человеческого несчастья! — поддразнила она меня.

— Но с чего такая перемена, Анна? Что с тобой случилось?

— Не спрашивай. Просто будь благодарен.

Забрезжил ранний весенний рассвет; послышались первые птичьи трели. Мои душа и тело раскрепостились необыкновенно. Вскоре я услышал, как она тихо засопела во сне, но сам лежал без сна: я был преисполнен спокойного счастья и не мог предать этот блаженный миг забвенью.

Большую часть своей семейной жизни я прожил с безнадежным ощущением того, что ничем не могу исправить создавшееся положение; хотя при этом я продолжал любить Анну и в глубине души чувствовал, что и она любит меня.

Наверное, думал я, беда в том, что я слишком уж идеализировал ее семейство. Анна, как и я, родом из Фрайберга (после войны он стал называться Прибором). Она была младшей (намного моложе других детей) дочерью Флюсса, торговца мануфактурой. До отъезда моей семьи в Вену ее родители дружили с моими. Мне было шестнадцать, когда мать взяла меня с собой в поездку на родину, где у меня голова пошла кругом и от моравских пейзажей, и от прелестной девочки Гизелы Флюсс. Ее матушка тоже вызвала у меня чистосердечное восхищение и благодарность. Когда у меня мучительно разболелся зуб, герр Флюсс предложил мне спирту, а фрау Флюсс дважды заходила ко мне ночью, дабы убедиться, что со мной все в порядке.

В двадцать с небольшим я обручился с одной девушкой по имени Марта. Когда я поехал в Париж, получив работу у великого Шарко, мы с ней расстались. Ревнуя Марту к ее друзьям, я расторг помолвку. Я решил, что всю жизнь проживу холостяком.

Но вот прошло десять лет, и я случайно встретил фрау Флюсс на улице. Их семейство последовало нашему примеру и перебралось в Вену. Пожилая дама пригласила меня в гости, вероятно, лелея подспудно мысль, что я снова буду очарован Гизелой. Но та, конечно, уже отцвела. И я потерял голову не от нее, а от мальчишеского очарования и ума ее шестнадцатилетней сестры — «малышки» Анны.