Д. Томас - Вкушая Павлову

В ресторане, кроме нас, никого не осталось. Официанты держатся поблизости, вежливо давая понять, что нам пора уходить. Попросив счет, я интересуюсь у Лу, как у нее идут дела с Анной. По моей просьбе она проводит с ней сеансы психоанализа.

— Она необыкновенная молодая женщина, — отвечает Лу. — У нее все в порядке.

— Она и в самом деле неизлечимая лесбиянка?

— А вы к какому пришли выводу?

Официант приносит ей соболью шубу, и она, не поднимаясь с места, накидывает ее на плечи.

— Трудно делать выводы, когда речь идет о собственной дочери.

Она рассеянно вынимает сигарету из золотого портсигара; официант подбегает и дает ей прикурить.

— Спасибо… Да она, кажется, сильно симпатизирует этой Еве Розенфельд. Очень сильно. Видите ли, мой дорогой, она — это вы. А поскольку все объекты вашего желания почти без исключения принадлежат к женскому полу, то что же удивляться тому, если она отвечает той же мастью. Ух ты, метафора, рожденная игрой в бридж! Тем не менее она показала мне рассказ, который написала во время вашей поездки в Рим. Вы знали, что она пишет?

Я отрицательно качаю головой.

— Она писала у себя в комнате, отправляя вас спать после обеда. Ее рассказ очень похож на эти онанистические волшебные сказки ее юности, только гораздо мощнее в сексуальном плане, и опять же она предстает в виде героя-мужчины, но тут уж нет никаких сомнений: он — это вы. Ведь на самом деле она — ваша жена! Дочка-жена! Но есть и обнадеживающие признаки. Отвечая на ваш вопрос — я не знаю!

Официант с легким поклоном забирает тарелку с банкнотами. Целая куча денег за такую мизерную порцию еды; впрочем, положение улучшилось после заключения перемирия {70} . Сдачи не надо, говорю я; мы с фрау Лу встаем. В полный рост (соразмерный ее пышным статям оперной дивы) она поистине великолепна!

— Я очень вам благодарен, — говорю я, помогая ей надеть шубу.

— Ну что вы, я получаю огромное удовольствие. Она обворожительна. Мы с ней прекрасно ладим.

Вечер теплый и приятный, и мы решаем пройтись пешком. Она берет меня под руку и поддерживает во время нашей неспешной прогулки.

— Как Марта? — спрашивает она.

— Превосходно.

— А Минна?

— Тоже неплохо.

— Какая красивая луна!.. Не знаю, что бы я делала, если бы вы не перенесли эту операцию. И что бы делала Анна. Ее писательское воображение проявляется даже не любовью, а преданностью, страстью. Рассказ основан на эпизодах начального периода войны, когда, по ее словам, вы и ее мать, казалось, были выбиты из колеи.

Я уточняю, что в то время нас покинула (хотя и не так безвозвратно, как нынче) наша любимая Софи, Матильда тоже вышла замуж, а кроме того, все сыновья ушли в армию. Естественно, мы были выбиты из колеи. Остались три старика и Анна.

— Это понятно, но она ощущала, что были и другие причины. Она ужасно чувствительна к таким вещам.

Останавливаюсь, чтобы передохнуть. Смолкает и перестук ее высоких каблучков. Вдыхаю теплый аромат ее шубы.

— Но это не мое дело, — заключает она.

Мы молча идем дальше.

— Я, конечно же, помню, как сильно вы влюбились в Марту и как внезапно. Это казалось странным. В рассказе Анны есть персонаж по имени Кофман или Кауфман…

— Это имя мне ни о чем не говорит.

Ага! — улыбаюсь про себя — Кашель {71} ! Ну, озорница!

— Наверное, это вымышленный персонаж. Вымысел — прекрасный выпускной клапан. Я все время им пользуюсь. Можно говорить кошмарные вещи о других, а когда они обижаются, делать вид, что ты потрясена: да неужели они вообразили, будто и на самом деле могут быть такими идиотами или такими шлюхами! — Она радостно смеется и крепче прижимает к себе мою руку.

Мы добрались до Берггассе. Шарю в кармане в поисках ключа и спрашиваю, не хочет ли она зайти.

— Нет, лучше не надо, — отвечает она, целуя меня в щеку. — Уже очень поздно.

Наша служанка Марта еще не легла — пишет письмо за кухонным столом. Она смотрит на меня поверх очков как на надоедливую муху, бурчит что-то себе под нос, а потом снова возвращается мыслями к нашему зятю Максу. Возникший было после разговоров об Анне порыв продемонстрировать ей мою любовь исчезает. Но я кладу руку ей на плечо и заглядываю в письмо: «Анна тоже глубоко скорбит о Хейнеле; к тому же она еще не вполне оправилась от потрясения после самоубийства ее кузины Мауси…» Смерть. Смерть. Эротический порыв угасает.

Я должен прочитать рассказ Анны.

Марта механически откликается на мое «Спокойной ночи!»