Д. Томас - Вкушая Павлову

Она, рыдая, падает в мои объятия. Я чувствую соленую жидкость на щеке. Шур мягко отстраняет ее. Укол иглы.

— Спасибо, — говорю я ему. — Вы всегда были добры ко мне.

Он тоже еле сдерживает слезы, кладет руку мне на плечо:

— Прощай, старый друг.

Боль немного утихает.

Словно издалека доносится его голос:

— А с ними вы не хотите попрощаться?

Я открываю глаза и обвожу взглядом равнодушных зрителей. Поднимаю руку:

— Прощайте.

Сон: я должен сдать экзамен по какому-то предмету, называемому «затемнение» {68} . Проваливаюсь. Мне страшно стыдно.

Поскольку в бессознательном нет времени, то вот я сижу в кафе «Ронахер» с Лу Андреас-Саломе (не знаю, впрочем, зачем упоминать фамилию ее мужа, если они никогда не спали в одной постели), прошло всего несколько лет после окончания Великой войны, а моя война с раком только начинается. Лу впервые видит меня с протезом и шокирована тем, как я выгляжу и как говорю. Но, по ее словам, глаза мои сияют, как и прежде. Я говорю, что встреча с ней для меня как эликсир молодости. Хотя ей больше шестидесяти, волосы ее по-прежнему блестят, а голубые глаза возбуждают. Она и в самом деле «счастливое животное».

Уже поздно, но я не хочу уходить. Она говорит о женском нарциссизме, о способности некоторых женщин довольствоваться пассивной ролью и собственной привлекательностью, согласием быть любимой, а не любить, просто быть, а не действовать. Я соглашаюсь с ней со всем пылом, на какой способен. Сама Лу в высшей степени воплощает именно такой тип женщины, при этом сочетая его с мужской энергией и интеллектом. Она говорит о том, что нарциссический характер является чрезвычайно привлекательным для многих мужчин и при этом позволяет женщинам не разрываться между своими духом и плотью.

— Наша плоть, или наши желания, пребывает в полном согласии с нашим духовным миром, — размышляет она, — тогда как у мужчин они всегда разделены.

Пожирая ее глазами, я с трудом собираюсь с мыслями и рассказываю, что ко мне в окно повадилась лазить белая кошка, она оставалась при этом абсолютно, нарциссически безразличной к моим чувствам и заботам о ней.

— Она проникает в мою комнату, потому что там она чувствует себя уютно! Она делает это не ради меня, хотя мне и приятно ее присутствие. Женщина должна быть такой, как моя красивая белая кошечка. Хотя, впрочем, когда такая холодная женщина вдруг вспыхивает страстью к мужчине и решает соблазнить его, она может спалить все вокруг.

— Вы имеете в виду Марту и Филиппа Бауэра, — говорит она.

— Да.

Бауэр. В биографиях будет много всего сказано о Брейере, но ничего о Бауэре, разве что в связи с моими наблюдениями за его дочерью Идой («Дорой»), Хотя Бауэр причинил мне несравненно больше хлопот.

— По словам Феликса Дейча, который делал мне операцию, — говорю я. — Ида Бауэр теперь обучает аристократов бриджу. А в партнершах у нее… Отгадайте-ка, кто? Фрау Зелленка! «Фрау К.»! Бывшая любовница ее папаши!

Фрау Лу откидывает назад голову, заливаясь веселым смехом; ее волосы блестят при свете свечей:

— Бог ты мой!

— Так что две эти лесбиянки наконец-то сошлись! Супруг фрау Зелленки благополучно умер, а муж Иды повредился мозгами после ранения на фронте. Некоторое время Дейч лечил ее от шума в ушах и головокружения; она чувствует себя виноватой из-за того, что на нее свалился вовсе ей не нужный груз ответственности за мужа.

Ее смех принимает серьезное, сочувственное выражение.

— Наверное, ей нелегко приходится. Сколько боли в любви, но кто может прожить без нее. — Фрау Лу цитирует в собственном переводе строки из Мандельштама — поэта, с которым встречалась во время последнего посещения своей родины — Петербурга, нынешнего Ленинграда, куда ездила со своим любовником Рильке и мужем Андреасом. По ее словам, они проговорили с поэтом всю ночь напролет, и отдаленные раскаты Гражданской войны сотрясали окна его квартиры. — Его стихи пронизаны скорее томлением по Эросу, чем по Танатосу. Особенно меня очаровывает и печалит строка: «И море, и Гомер — все движется любовью» {69} .

Перескакивая с одной мысли на другую, фрау Лу говорит теперь о близости ануса и гениталий. Продукты ануса ассоциируются со смертью, а гениталий — с жизнью. Ей нравится думать о том, что жизнь и смерть близки друг другу, а их разделенность — чистое заблуждение. Я морщу лоб, но тут же спохватываюсь — ведь это же Лу говорит — и улыбаюсь.