Д. Томас - Вкушая Павлову

— Не сомневаюсь. Такой великолепный переплет. Он любит дорогие переплеты.

Я ласкаю ее сосок, и он набухает.

Наша горничная Жозефина наливает мне на кухне чай, я направляюсь в свою приемную. Она находится в мезонине и изолирована от остальной части квартиры; здесь мое прохладное святилище, уставленное старинными статуэтками. Ласкаю рукой гипсовую Градиву {75} . Эта изящная женщина с величавой походкой превратилась в Анну. Все богини — Венера, Афина, Исида — превратились в Анну. Радуюсь тому, что мой единственный назначенный на сегодня пациент простудился и не придет. Открываю тетрадь; беру перо и кладу его обратно; хочу одного — думать об Анне. Мечтать о том, что будет потом. Я еще чувствую, как подергивается под моими пальцами ее сосок, как ее губы обжигают мои.

Вот и Кофманы. Его алчные глазки-бусинки над крючковатым носом вспыхивают от удовольствия, когда Анна протягивает ему яркий пакет. При виде биографии он довольно урчит и начинает ласкать своей гладенькой пухлой ручкой кожаный переплет.

Появляется моя свояченица Гизела. Для пожилой дамы она одета слишком вызывающе. Трудно поверить, что она — моя «первая любовь».

Вино и радость от возобновления нашей сексуальной жизни пробудили в Анне игривое настроение, и я счастлив подыгрывать ей. Наши руки соприкасаются. Замечаю, что Гизела удивлена и даже слегка раздосадована. Никому не приятна такая метаморфоза — когда на вечно мрачных лицах появляется счастливое выражение. Она привыкла, что мы ссоримся или за версту обходим друг друга.

Теперь, когда Анна счастлива, она обаятельна и соблазнительна. Когда Макс Кофман наклоняется к ней через стол, его глазки-бусинки так и буравят ее. В юности она была озорницей, сорвиголовой, и я называл ее моим Черным чертиком — Schwarzer Teufel. Как славно видеть, что после стольких лет к ней вернулась ее природная игривость.

Мы, конечно же, обсуждаем положение на фронтах. Я забыл сказать, что эти события происходят в 1914 году. Все мы ждем скорого триумфального окончания войны.

Но Марс уступает место Венере — Анна переводит беседу на тему, которая нас с ней волнует куда больше: сначала спрашивает гостей, видели ли они новую постановку «Кармен», а затем переходит к разговору о любви и страсти вообще. Она спрашивает: что это за жизнь, если в ней нет хоть немного страсти и риска? Независимо от возраста! Кофманы тоже еще не видели такой Анны; они ошеломлены. Немолодое лицо Марты, всегда напоминавшее мне верблюжью морду, все больше вытягивается: в этом вопросе она полный профан. Она и в молодости-то была холодна, и я думаю, что уже давно не спит с Максом. Раньше, когда мое положение было ничуть не лучше Кофмановского, я завидовал ему — ах, какой мягкий характер, какие семейные добродетели у его жены. Но теперь — нет! Переводя взгляд с нее на мою блестящую, искрящуюся, игривую Анну, я благословляю судьбу.

Кофман явно мне завидует. Ему под пятьдесят (он на несколько лет младше Марты), и вероятно, для женщин он не утратил некой животной привлекательности.

Когда они наконец уходят, мы тотчас — рука об руку — отправляемся в спальню. Я раздеваюсь первый, ложусь на кровать, закуриваю сигару и смотрю на Анну. Она, как и Лу Саломе, великолепное животное. В юные годы в ней было что-то мальчишеское, и теперь, когда она достигла полной зрелости, в ней остался элемент мужеподобности: широкие плечи и мощные бицепсы. Но ниже талии она уже целиком и полностью женщина — с широкими бедрами и пухлыми ягодицами.

Мы занимаемся любовью, сначала страстно, с долгими и разнообразными поцелуями; а затем, подустав, — уже спокойней, разомкнув объятия и откинувшись на подушки. Ее глаза закрыты, лицо отвернуто от меня, нижняя губа слегка выпятилась, обнажив маленькие жемчужные зубки. Подобно кошке, которой чешут за ухом, она издаёт мягкие довольные звуки. Спутанные волосы откинуты назад, и на лбу отчетливо виден вдовий треугольник {76} ; неожиданно Анна кажется ранимой, невинной и юной — как прежде.

Такой же ранимой, невинной и юной, какой была лет в двадцать пять, когда я взял ее с собой отдохнуть в Сиену. Такая необычная мальчишеская красота! Так ярко она расцвела под средиземноморским солнцем. Я и забыл, как чудесно умели мы тогда любить друг друга. «Я буду любить тебя вот так, — воскликнул я, — пока не умру!» — «Нет, дольше, дольше!» — крикнула она в ответ и еще крепче прижала меня к себе.