Д. Томас - Вкушая Павлову

— Вам надо уехать в Америку, — говорит она. — Вы там произведете невероятный фурор. Вы очень похожи на наших бейсбольных тренеров. Могли бы получить работу психоаналитика при какой-нибудь бейсбольной команде. А у каждой команды есть такие девочки-заводилы — они прыгают и поют на трибунах. Вот они бы и вопили: «Зигмунд — наш парень! Гей! Гей! Гей!»

— Гей-гей, хоть и не гой.

— Вот именно! В саму точку, профессор! — Ухмыляясь, она сует за пазуху большую белую руку и чешется. Я весь устремляюсь за ее пальцами. — Жаль, что я вас не встретила, когда вы приезжали. Когда это было? В девятьсот девятом?

— Да.

— В тот год я колебалась между Фрэнсис и Эзрой. {82} Наверное, я никогда не переставала, — она вытаскивает руку, чтобы сделать волнообразное движение кистью, — колебаться.

— Из того, что вы рассказывали мне о Фрэнсис, я могу заключить, что она не слишком вам подходила.

Она молчит, поджав губы, — недовольна.

— Но Брайер вам нравится, — неуверенно говорит она.

— Да, она мне нравится, нравится.

— Естественно… Вы же знаете, она назвала себя по острову. {83}

— Она мне говорила.

Сонным голосом:

— Я люблю острова, люблю острова.

Доэдипов комплекс, она мечтает найти свою мать.

Я добавляю:

— К тому же она богата.

Она прыскает:

— Да, это немало. Она щедра ко мне и моим любовникам.

— И ко мне.

— Верно… Ну, так вам понравилась Америка?

— Боюсь, что нет. Невыносимо каждое утро сталкиваться с такой прорвой паранойи, истерии, алчности, похоти, тщеславия, эгоизма…

— Бог ты мой! Да вы же там просто мучились!

— Нет, я имел в виду Юнга. {84}

Я растягиваю губы в улыбке, хотя с протезом это очень неудобно. Она заливается смехом:

— Вы в шутливом настроении, профессор!

— Благодаря вам, Кэт.

— Вот и хорошо!

— Но мне уже порядком надоело быть вашей мамочкой.

— Ах, да… Ночью в своем гостиничном номере я видела ее грудь.

Кэт страдает галлюцинациями.

— Грудь матери.

Она отодвигает воротник блузы, чтобы снова почесаться, и я вижу родинку у самого подножия восхитительного холмика.

— Вам-то, профессор, небось, не доводилось видеть плавающую перед вами грудь матери!

— Не доводилось.

— Вы скучаете по матери?

Размышляю над ее вопросом.

— Нет. Я рад, что она наконец умерла. Она бы не вынесла, если бы мне пришлось умирать на ее глазах.

— Я вам говорила, что вы уже умирали. Но если вам, как Лазарю, придется умереть снова, обещайте, что явитесь ко мне.

— Договорились. О'кей.

Голова на подушке кивает:

— Думаю, вы окажетесь в окружении смуглых египетских дев. Вы — «моя египетская змейка».

— А-а! «Антоний и Клеопатра!» «Бальзам! Блаженство! Совершенный воздух!»

Она завершает:

— «Тише. Не буди/Младенца на моей груди, который сосаньем мамку насмерть усыпит». {85}

Ее ладонь проскальзывает под блузу и накрывает грудь.

— Вы можете почувствовать это с мужчиной, Кэт.

— Знаю.

Блуза колышется над неторопливо движущимися пальцами. Издаю непроизвольный вздох. Она слышит его, истолковывает по-своему, издает смешок, сопровождаемый мягким мурлыканьем.

— Это могли бы быть вы. Вполне бы могли, — бормочет она.

В последний раз во мне просыпается желание. Знаю, ее предложение искренне. Женщина, мочившаяся на Хавлока Эллиса {86} , может позволить Фрейду погладить ее грудь из одного только великодушия и благодарности.

Я меняю местами закинутые одна на другую ноги, и она, почувствовав, что мне неудобно, легко переводит разговор на своего любящего, но холодноватого отца. Он весь не от мира сего; мать останавливает болтовню за обеденным столом одной фразой: «Отец хочет что-то сказать». Сейчас Кэт может говорить о нем куда спокойнее. Когда ее поток иссякает, она спрашивает:

— Как бы вы определили любовь?

— Это выше моих сил, Кэт.

— А она здесь, вы знаете? Она здесь.

Она права; любовь прокралась в комнату и стала еще одним таинственным экспонатом моей странной коллекции древностей. Она сильнее, чем любой из них. Мы забыли о времени, молчим, как любовники на тихом летнем озере, — целиком поглощены друг другом, весла замерли, плещется вода.

Вдруг почти неслышный, пульсирующий звук; он нарастает, хотя и не приближается, и вполне узнаваем — это непрекращающееся, наполненное ненавистью гудение толпы.

Теперь это стало слишком привычным.

— В конце концов, он победит, — бормочет Кэт. — Я в этом уверена.

Ее реплика удивляет меня. Все, что происходило в политике после Троянской войны, ее абсолютно не интересует.