Д. Томас - Вкушая Павлову

Сальвадор Дали тоже написал. Он с большим удовольствием вспоминал свой прошлогодний приезд к нам. Столько людей написали. У нее все вечера были заняты — отвечала на письма.

Сегодня ночью ей приснилось, что американца по имени Фриц Кун интернировали за откровенно пронацистские и антисемитские взгляды. Сновидение ее расстроило и озадачило. Она проснулась с мыслью, что не сможет рассказать мне этот сон.

Она кладет голову мне на грудь. Я провожу рукой по ее прекрасным темным волосам. От ее тяжести мне становится трудно дышать. Прошу расстегнуть мне пуговицу. Ее пальцы, нежно копошащиеся у моего горла, это пальцы моей матери.

— У тебя есть причина ненавидеть меня, дорогая.

— Нет такой причины! Нет!

Отчетливо помню ее на кушетке — рука закинута за голову и закрывает лицо. Волосы перехвачены красной резинкой, как у школьницы. Другая рука атакует живот — Анна пересказывает свои сновидения, в которых ее бьют. Или она сама бьет, сражается с мужским мечом в руках. Или о том, как бьют ребенка… В моей нежной Анне было много жестокости. Она до сих пор любит читать детективные истории: чем страшнее, чем больше трупов, тем ей интереснее.

Она прикрывала свою жестокость сентиментальностью, писанием «сладеньких» рассказов. Она в этих рассказах всегда выступала в роли мужчины.

Как она вспыхнула, когда впервые выдавила из себя, что испытывает позыв к мастурбации.

— Я ревную тебя к Софи — ты уходишь к ней, — шепчет она. Видя, что я медлю с ответом, она продолжает: — Меня сильно задело, что ты не разрешил мне приехать на ее свадьбу.

— Я считал, что тебе следует остаться в Мерано; ты перетрудилась, к тому же была больна.

— Знаю, но мне следовало бы приехать. Ты в том своем послании даже советовал мне не писать каждый день. Вроде чтобы я не переутомлялась, но я решила — ты не хочешь, чтобы я тебе мешала.

— Как глупо, Анна!

— Шесть месяцев! Немалый срок. И все же, — добавляет она более мягким голосом, — ты плакал, когда я вернулась домой после того миленького посещения гестапо.

— Да, я плакал.

— После отъезда Софи с Максом ты был так подавлен. У тебя оставалась одна я. Но я для тебя немного значила, если ты был в такой депрессии. Твой «комплекс Софи»! — Она злобно усмехается.

— Дело было не только в Софи. Вспомни, тогда ушли и другие. Юнг, Штекель.

— Да, конечно! Но признайся, больше всего ты был расстроен из-за Софи. Я читала твое эссе о трех ларцах. {91} «Тщетно старик жаждет женской любви, какую когда-то давала ему мать; теперь лишь третья из Парок — молчаливая Богиня Смерти — примет его в свои объятия». Я была третьей; я думала, что означаю для тебя только смерть.

— И вот ты здесь… Анна-Корделия…

— И вот я здесь.

Я пытаюсь ее разубедить:

— Я безумно скучал по тебе всякий раз, когда ты уезжала. Например, когда гостила у Джонса и его любовницы в Англии. Когда разразилась война, я был в ужасе от мысли, что тебя могут интернировать.

— О! Может быть, это и было в моем сне! Интернирование.

Не в силах оторвать голову от подушки, я поднимаю руку в знак согласия:

— Вообще-то, Анна, там могла быть Лоэ Канн. Как звали того антисемита? Кун? Не такая уж большая разница.

Бывшая любовница Джонса, вышедшая замуж за американского Джонса Второго, отказалась приехать к нам после войны из опасения, как бы у нее не возникло чувство, что мои сыновья были бы не прочь убить ее мужа. Я пытался уверить ее в том, что мы, евреи, — люди без государства; но она не приехала. Это задело Анну. Это задело меня. У Лоэ милое, задумчивое лицо и редкий ум. Преодолев нежелание, я присутствовал на ее свадьбе в Будапеште.

— Отказавшись нас навестить, — говорю я, — она повела себя, как еврейская антисемитка.

Она на мгновение прекращает вязать, размышляя. Я знаю, что о красоте Лоэ у нее такое же представление.

— Возможно.

— Ты хочешь ее наказать.

— Я хочу ее избить! — смеется она.

— А я-то волновался, что Джонс тебя соблазнит! Я был очень сердит и расстроен, когда ты призналась, что твои фантазии были полны Лоэ.

— Это чтобы тебя наказать. Я знаю, ты ее любил.

Лоэ у меня на кушетке. Ее глаза вспыхивают, гаснут, устремляются на меня. Мы рассуждаем, оставить ли ей Джонса и выйти ли за Джонса Второго.

— Я любила ее, потому что ее любил ты, — добавляет она. — И Лу Саломе я любила потому, что ее любил ты. Я всегда отождествляла себя с тобой. Вот почему я никогда не могла… Я хочу сказать, Джонс был довольно привлекательным, мне льстил его интерес, но из-за тебя это было невозможно. Из-за тебя все мужчины были для меня невозможны.