Д. Томас - Вкушая Павлову

Когда в 1879 году я приезжал в Манчестер к моему единокровному брату Филиппу и к моему (как выясняется) отцу Эмануилу, они хотели женить меня на моей единокровной сестрице Полине. Той самой девочке, чьи цветы я похитил на пологом зеленом лугу.

Я, может, и согласился бы на этот брак, если бы однажды мне не довелось заниматься любовью с черной проституткой — мы делали это, прячась от дождя на церковном крылечке. Она рассказала мне, что во время Зулусских войн {95} вышла замуж за британского солдата. Он ее бросил. В сексуальном отношении она была просто волшебница. За двадцать минут я познал снега Килиманджаро, водопад Виктория, реку Замбези, мрачные джунгли, кишащие питонами и кобрами. Благодаря ее губам я узнал, что женщина — это темный континент. {96}

Отрывки из личного дневника

Нас снедает тревога, хотя мы и уверены, что Германия и Австрия воюют за выживание европейской культуры и непременно одержат победу. Мартина отправляют на Русский фронт. Он острит, мол, наконец-то увижу Россию (до сих пор евреям это запрещалось). {97} Волнуюсь и из-за Анны. Она в Англии с Джонсом. Сможет ли она вернуться? […]

Великая радость: Анна дома! И все еще — насколько мне известно — девственница! […]

(Гамбург) Как чудесно вновь повидать наше Воскресное Дитя {98} — Софи вся цветет, хотя родила всего десять дней назад. Маленький Хейнеле просто… впрочем, все младенцы похожи один на другого! Главное, он цел и невредим. Впервые смотрю на Гамбург не как на иностранный город, а как на нашего союзника в справедливой борьбе против варварского Востока. Если бы только Англия не оказалась на стороне варваров! Но я не могу полностью разделять ни охи Томаса Манна («очищение, освобождение и огромная надежда»), ни славословия, расточаемые Рильке «великому Богу Войны». Авраам пишет из Берлина, что с Францией, Англией и Бельгией уже покончено, а русские полностью разбиты в Восточной Пруссии. Будем надеяться, что так и есть; обычно он довольно осторожен. […]

Эрнста призывают. Пока мы с ним прощаемся, приходит печальная новость: умер бедный старый Эмануил. Выпал из поезда между Манчестером и Стокпортом. Анна полна страстных воспоминаний о любовнице Джонса. Похоже, попытка вылечить ее, подсунув злостному бабнику, не сработала.

Пишу письмо с соболезнованиями (которое, возможно, никогда до них не дойдет) Йону, Полине и всем остальным. Предупреждаю их, что они теперь будут чувствовать себя «как на передовой». Оборот кажется мне неудачным из-за военных действий между нашими странами, и я начинаю письмо заново. Но перед глазами всплывают только сценки из наших детских лет: щипки Йона и таскание за волосы среди одуванчиков; я хватаю Полину за руки, чтобы он мог похитить ее цветы. Эта шестидесятилетняя женщина будет теперь плакать с меньшей страстью, хотя потеря бесконечно больше.

Жуткая депрессия. В снах продолжаю вываливаться из поезда. Марта полужива. Минна немногим лучше.

Может быть, приезд Анны вызвал у старика тяжелые воспоминания о юности? Может быть, когда он сел в поезд и мимо потянулись унылые фабричные здания, он вдруг перестал подсчитывать, насколько война увеличит его доходы? Может быть, вместо этого он стал вспоминать Тысменицу и Фрайберг? Думать об Амалии? Об отце? О сексуальном оскорблении, перенесенном и/или нанесенном? Может быть, его захлестнуло, вот как меня сейчас, это ощущение порочности и бессмысленности бытия? И тогда, может, он дрожащими пальцами снял очки и уложил их в футляр, а потом на негнущихся ногах поплелся к двери вагона? А потом с трудом открыл эту дверь и шагнул в темноту?

Провожу несколько сеансов с Ференци. Славный, веселый парень. Когда он, лежа на кушетке, рассказывает о мимолетном железнодорожном folie [12], я вспоминаю о смерти бедного Эмануила по пути в летний коттедж на побережье. Говорю, что в один прекрасный день кто-нибудь из моих врагов возьмет себе в голову, что я послал Анну в Англию с секретной миссией и кругленькой суммой, чтобы нанять убийцу. Благодаря этой шутке мы почти меняемся ролями; Ференци выуживает из меня признание: я, мол, жалею, что Эмануил не был моим отцом хотя бы только для того, чтобы у меня была возможность — останься он жив — убить его. А теперь есть все основания реализовать эту тягу — ведь Эмануил принадлежит (принадлежал) к враждебному лагерю. Весьма вероятно, что он и в самом деле был моим отцом. Я рассказываю Ференци, что, побывав в шестнадцатилетнем возрасте во Фрайберге, посмотрел городские архивы и обнаружил, что мое рождение зарегистрировано в марте, а не в мае, а это могло означать зачатие до брака. Но, скорее всего, Эмануил впал в панику и уговорил отца исправить положение, так?