Александр Иванченко - Автопортрет с догом

Утром она отводила сына в садик и уезжала на работу, меня же из квартиры выпроваживала. Никогда не оставляла меня одного дома и ключей от квартиры не давала. Я целый день скитался по Москве, прожигая время: ходил в кино, слушал музыку, толпился вместе со всеми страждущими у театров в надежде на лишний билетик, посещал музеи. Домой я старался возвращаться поздно, когда Данька уже спал (ибо это был все-таки Данька — я его туда не поленился пересадил; с теми же редкими вьющимися волосиками, белыми, рыжими, капризными). Аглая кормила меня ужином, и мы шли на ее семейный алтарь совершать еженощную жертву: закладывать тельца.

Когда у нас случалась размолвка (преимущественно по выходным, в будни нам ссориться было некогда), Аглая переходила к домашним делам: глаженью и штопке. Достанет целую кипу пересохшего белья, расстелет байковое одеяльце на кухонном столе — и начинает гладить. Причем ее утюг выбирал что-нибудь непременно мужнино, детское: рубаху, носки, пижамку. Не думаю, чтобы это делалось специально, чтобы меня задеть или обидеть. Просто, как ни верти, семья есть семья и чужой есть чужой. Она как бы приспосабливала свое тоскующее семейное чувство к новому содержанию или, скорей, хотела как бы оправдаться за меня перед своим домом. А то вдруг ни с того ни с сего достанет из кухонного пенала картофельную толкушку, натащит на нее огромный мужнин носок, сядет к окну и начнет штопать. И самоуглубленно так, сосредоточенно, пришептывая что-то. Но штопать она, видимо, не умела, все пальцы, бывало, исколет, а все корпит, морщит губы и вскрикивает, как уколется: «Ах, ах! А-ах, ну какой ты, Сережка, вредный (имя ее баскетбольного мужа), все пальцы из-за тебя исколола!» Я усмехался и разворачивал газету.

Иногда, по выходным, она бралась за мое воспитание и возила меня по всяким достопримечательным местам. Раз уж я в Москве, считала она, я должен кое-что увидеть, посмотреть. Она свозила меня на Кутузовский в панораму посмотреть Бородинскую битву, в музей «Подпольная типография ЦК РСДРП(б)» на Лесной (в котором она непонятно над чем всплакнула) и Музей Вооруженных Сил, который мы осматривали с продолжениями, ездили в него несколько раз, три воскресенья, что ли, подряд. Причем в последний раз она взяла с собою и сына, считая, что народные святыни помешают ему разглядеть во мне непапу. Отечественная история ее бесконечно трогала. Ее сына тоже.

Пробыл я у нее недели три. Прихватил еще свои к командировке отгулы.

Собирала она меня в дорогу по-семейному. Сунула в портфель баночку икры, сгущенное молоко, десяток крутых яиц и лущеного фундука. Потащила меня в магазин и заставила еще купить что-нибудь из редких продуктов домой и подарок жене и «дочке». В общем, рада была от меня избавиться. Я уже ей порядком надоел. Да и соседи уже на меня косились — как мы ни конспирировались, а все-таки были замечены не однажды.

На вокзал провожать она меня не пошла.

— Ну что, написать тебе, Аглая? — сказал я перед уходом, сидя на детском стульчике в прихожей.

— Как хочешь.

— Я напишу.

Она пожала плечами. Зачем, мол: воздух спущен, мяч проткнут и валяется в углу. Я и сам не понимал, зачем все это было. Этот чахоточный роман, эта упадочно-деловая женщина. О чем было говорить? Мы оба тяготились друг другом.

Я сидел в прихожей, а она стирала в раковине какую-то мелкую постирушку, и так мы с ней, через открытую дверь ванной и мыльные пузыри, и переговаривались. Потом она ушла на кухню. Я посмотрел на часы. Выходить было еще рано. От нечего делать я достал из сетки баночку гуаши, взял кисточку и нарисовал на дверях туалета смешного красного малыша: малыш стоя пикал мимо горшка, выпятив огромный живот, высунув набок язычок, и у горшка растекалась лужа. Очень смешной. И очень грустный.

Она вышла из кухни и тоже полюбовалась на малыша. Руки у нее были в муке (она стряпала м у ж н и н ы вареники, хотя он еще не предвиделся; меня она этими варениками не угощала).

— Надеюсь, он вырастет в законопослушного гражданина, — сказал я, показывая на своего малыша. — И надеюсь, он поступит когда-нибудь в аспирантуру.

Она грустно улыбнулась. Потом спохватилась и прикрыла свой выщербленный рот ладошкой.

Мы посидели немного вместе, и я оделся. Потоптавшись у порога, я снова сел — как-то вдруг засмущался ее, и она меня, будто ничего между нашей встречей и этим расставанием не было. И время так медленно отсчитывало свои минуты в ее комнате. Я по-братски поцеловал ее в щеку и исчез.