Александр Иванченко - Автопортрет с догом

Он пообещал принести в следующий раз удостоверение и доказать неверующему. Аглая сидела как на иголках.

Служил десантником (такие, как он, — сплошь ракетчики и десантники, но этот, кажется, не врал). Все рассказывал обстоятельно и деловито. Я думал, он нам сейчас покажет затяжной прыжок с шестого этажа. Все ощущения были им зафиксированы. Столько-то учебных и столько-то боевых прыжков. Столько-то благодарностей от командования. За сверхприцельный прыжок был отмечен отпуском на родину. Страшен, оказывается, вовсе не первый прыжок, а второй, и третий, и тридцать третий. К этому нельзя никогда привыкнуть.

— Никогда? — не поверил я своим ушам. — Может ли такое быть?

— Попрыгайте с мое, тогда узнаете, — обиделся мальчик и пошел ставить пластинку.

Он не глядя выбрал нужный диск и не глядя же запустил его. Да. Это уже не невнятные наветы плюшевого медведя, это уже нечто большее. Свой человек в доме, свой. Не чужой. Близкий. Гораздо более близкий, чем некоторые дальние родственники. Чем троюродные братья, например. Гораздо.

— А мы вот теперь с Данькой тут, — вздохнула Аглая. — Разошлись с нашим отцом…

Я уныло оглядел комнату. Часть ее мебельной стенки — другая, видимо, перешла к мужу. Все вещи как будто разрозненны тоже, не было в них больше той семейственной цельности и нерасторжимости, их необходимости одной для другой, которые приобретаются годами, наживаются в доме по крупице, — у вещей тоже, видите ли, свое настроение и своя история. Вполне разрушенный быт. Даже ее антикварная люстра горела лишь половиной своих свечей, как бы оставляя другую половину ему, мужу.

Только часть часов перешла к ней. Их нестройный, но завершенный хор, который я, правда, не любил слушать, но любил вспоминать, теперь был нарушен, разъят, лишен смысла, и нынешние его солисты не имели таланта прежних. Теперешние были все выскочки — и хормейстер к тому же отсутствовал здесь: те тумбообразные, в ее прежней квартире, часы у окна, отсчитывающие удары басом. Словно часы все еще не могли решить, кто из них будет теперь соло, и в хоре царил разнобой.

Новые вещи — я их всего насчитал в комнате две: диван и обеденный столик с двумя покрытыми пластиком, стульями — очевидно, из кухонного гарнитура, разъятого наспех, чуть ли не в магазине, — не прижились и уже никогда не приживутся здесь, напрасно она их сюда вместе с собою прописывала. Старые вещи не приняли их в свою компанию. Унылый, разрушенный быт. Высокие потолки, залитые чернилами подоконники, щербатый паркет. Этих стен она уже никогда не обживет, нет.

— Ой, Роберт, я тебе сейчас Даньку покажу! Помнишь его? — наконец искренно прозвучала Аглая и полезла в стенку.

— Еще бы. — Я помнил.

— Ну вот… — достала она какие-то пухлые папки с бесчисленными рисунками, аппликациями, вырезками, фотографиями. Творчество его сына — и о его жизни и творчестве. Она увлеченно щебетала, показывая мне достижения сынишки, и даже, по-моему, раз сестрински коснулась своей щекой моей. Я тоже был увлечен: Данька один и с автоматом; автомат один и с Данькой; новогодняя елка — Данька в шутовском колпаке звездочета, с толстой бабочкой под подбородком; Данька, наморща лоб, складывает палочки — учится считать; Данька в коротеньких штанишках, мясистые коленки, бантик на груди — на первомайском утреннике, читает стихотворение про Ильича. Данька с ней, она с ним. Одна и вместе, вместе и одна. Никаких посторонних, как я ни старался их в этих фотографиях высмотреть, я не обнаружил. (Как ни старался я проникнуть в ее прошлое, она его всегда старательно прятала, отсекала, как бы его не было, бдительно охраняла его от меня, чему теперь с нескрываемой иронией подражали ее с отрезанным прошлым фотографии: бывший, наверно, муж (за кадром), бывшая свекровь, золовки — все бывшее, бывшее… Хорошо, что я не имею привычки оставлять себя ни в каком — ни в чьем — прошлом, ни в чьих даже воспоминаниях, тем более в фотографиях: кто знает, сколько бы раз уже и на меня в противном случае руку занесли.) Да, успехи ее сына были неоспоримы. Я порадовался вместе с ней.

Я встал. Из-под дивана выползла со мной попрощаться черепаха и стала карабкаться на белый ботинок моего соперника (он ноги снисходительно не убирал — увы, имел на это право), но у нее ничего не получалось. Я подошел к черепахе и погладил ее по панцирю.

— Бика, Бика… — приговаривал я нежно. — Ну, как ты тут? Тебя не обижают? — Я вспомнил нашу старую черепашку.

— Ты думаешь, она что-нибудь чувствует? — ухмыльнулась Аглая, подсаживаясь, совсем по-домашнему, вперекрест руки, к этому спортивному малому. — К тому же ее звать Наташка.