Александр Иванченко - Автопортрет с догом

Тишина. Покой. В душе ничего нет. Пусто. Не было даже сожаления. Как, бывает, получаешь на работе расчет и чувствуешь себя ненужно свободным. Бог нас простит, мы неплохо все-таки провели время.

В оставшийся час-полтора я съездил в парфюмерный на Пушкинскую и купил там для Алисы подарок: флакон не очень дорогих французских духов «Madame S.». Были другие, но я выбрал именно эти, потому что Аглая тоже пользовалась такими. Я хотел, чтобы от нее хоть что-нибудь осталось. Таким образом, я купил подарок самому себе: чтобы Алиса, видите ли, мне потом этим запахом Аглаю напоминала. Неблагородно, конечно. Но чего только ради собственных воспоминаний не сделаешь.

Алиса сама вытащила дома у меня эти духи из кармана и очень обрадовалась им; наградила даже счастливым поцелуем. Сказала, что давно хотела такие. Она очень берегла их и душилась ими только по праздникам, и когда, бывало, я слышал их равнодушный запах, то вспоминал мою тихую Аглаю. Тогда я немножко грустил. Все-таки она была в моей жизни, эта женщина. Алиса всегда чувствовала, что эти духи на двоих, и никогда ко мне в этих духах не приставала.

Вот такая, не совсем благородная, история.

Через год я опять был, проездом, в Москве, мы возвращались с Алисой из отпуска. Остановились мы на три дня у Алисиных знакомых в Ясеневе. Я все никак не мог выбрать случая позвонить моей Аглае: Алиса меня бдительно стерегла. Наконец я выкроил минутку днем, пока женщины обсуждали текущие проблемы мировой моды. Телефон Аглаин я помнил нетвердо. Однако, собравшись с силами, что-то приблизительное вспомнил (я специально посвятил этому весь предыдущий день, отчего казался женщинам глубокомысленным; никаких бумажек с телефонами я никогда не завожу, Алиса их быстренько, эти номера, прозванивает и все хорошенько, умненькая девочка, выясняет).

Позвонил. Сказали, что здесь такой нет. Не проживает.

— И не было? — упавшим голосом спросил я. Мне показалось, Аглая меня обманула — дала неправильный номер (я никогда ей не звонил).

— Почему не было, была. Сейчас нет.

— М-м… не будете ли так добры… проездом, прямо с поезда… из Монте-Карло… если знаете ее новый телефон… буду весьма… — и т. д., очень вежливо, с французским прононсом — я вспомнил наши уроки французского.

Телефон мне, подумав, дали. Оказывается, она разменяла квартиру. Развелась. Бедный, бедный баскетболист, захватил ли он свои рога и грамоты? Я, помнится, прибивал эти замшевые оленьи рога у нее над входом. Рассвирепевший телефон-автомат содрал с меня лишних две копейки — за дополнительную информацию.

Вечером я дозвонился и до нее. Уже после девяти. Она меня приглашала тотчас.

— Я из Ясенева, — предупредил я. — Буду не скоро.

— Ничего, — сказала она, хохотнув, — я подожду.

Значит, не забыла.

Я покружил дома по кухне, стащил из холодильника бутылку хозяйского вина (магазины уже были закрыты), завернул его в газетку, сунул за спину и проскользнул в прихожую.

— Ты куда? — крикнула Алиса с балкона.

— Да, знаешь… Пойду еще немного подышать. Что-то в этой Москве душно.

— Нас с собой не приглашаешь?

Да пойдемте, мол. Втроем оно даже как-то веселее. Попробуй только отказать, вмиг засобираются.

— Ну ладно. Мы потом.

То-то же.

Я вышел. В крайнем случае скажу Алисе, что заблудился: поехал в Москву, потянуло проститься со столицей (назавтра мы уезжали), пройти по историческим местам. По Красной площади и улице Горького, например. Никогда на них сроду не бывал. А так всегда хотелось.

Когда я приехал на Колхозную, уже стемнело. Жила моя знакомая теперь в одном из сретенских переулков, и я долго в темноте рыскал, ища его. Прошел вниз до самой Дзержинской, потом вернулся опять. Ащеулов, Луков, Даев… Где-то тут должен быть и ее. Наконец нашел. Дом старый, высокий, шести- или семиэтажный, один из тех, что сносятся вокруг «Кировской» целыми кварталами. У дома сидели в темноте бабки — они тотчас взяли меня на прицел. Я им не внушал.

Я вошел, поднялся на самую верхотуру — к ней и лифт-то сюда не поднимался, останавливался где-то ниже. Лестницы крутые, узкие, в очистках и капустных листьях. Я интимно позвонил, предвкушая встречу. Нажал на острую, сношенную пуговку звонка.

Она мне сразу открыла. Ждала! Знакомый милый халатик, по-фрачному расходящиеся полы, на одной пуговке, которая, вправду сказать, была лишь декоративна и ничего не скрывала. Но назвать эту пуговку «бесцельной» у меня бы не повернулся язык.

Квартира была коммунальной. С огромным бездарным коридором, с высокими неуютными потолками, с черным доисторическим телефоном на стене, с серией подряд, всегда некстати открывающихся дверей: соседи.