Александр Иванченко - Автопортрет с догом

— А как же знакомые? — улыбнулся я. — Не увидят?

— Зайдем с другого конца.

Мы обогнули какой-то недостроенный забор и зашли с торца длинного, расположенного вдоль железной дороги дома. Она придержала меня возле обгоревшей, на длиннющих ногах, голубятни.

— Голубятня, — сказала она.

— Вижу, — сказал я.

— В ней сейчас голубей нет, — сказала она. — Сгорели. Во-о-он они, мои окна. На четвертом этаже.

— Надеюсь познакомиться с ними когда-нибудь поближе, — сказал я.

— Сейчас нельзя, муж дома, — сказала она. — Ну, давай, что ли, еще немного…

Мы осторожно, боясь сойти с уютно протоптанной дорожки, шли след в след, но то и дело оступались и попадали в рыхлый, с водой, снег. Я проваливался молча, угрюмо, уже на все наплевав, черпая вместе с зимней водой свое отчаяние; она — смешно, по-бабьи, на каждой рытвине причитая:

— Ой, сапоги! Ой, мои сапоги! Ой, держи меня! Упаду! Всю обувь, черт возьми, с этой весной изрезала!

Я держал ее под грудь.

— Ну все, — сказала она. — Дальше пока нельзя. — И она взяла у меня свою сумку.

Я притянул ее к себе. Поцеловал в холодные губы. Стоя чуть не по щиколотки в воде.

— Не надо… — прошептала она, близко прижимаясь ко мне. — Он заласкает все твое… Скоро уедет… — И положила бесприютно мне голову на плечо.

Я несколько поежился от ее сентиментальности, от ее слов. Но чувство ее было точно — если оно было правдой. Если она мужа не любила.

Еще два или три вечера я провожал ее тем же путем (весна все таяла, все разливалась, чего нельзя было сказать о моих чувствах), с каждым разом подбираясь все ближе к ее дому, а на третий или четвертый вошел в него. Муж ее улетел в командировку.

Все, в общем, внешне было как в том, первом варианте: та же обстановка, те же шторы, то же множество часов, книги. Тот же маршрут следования по Дмитровскому шоссе. Та же самая квартира — с тем же расположением комнат. Та же, только лысая, кукла, сидящая на подоконнике в парике. То же продавленное кресло. Но только везде по квартире были разбросаны вещи ее неряшливого мужа — они мстили нам, всюду подглядывая за нами: его огромные, стоптанные на задниках ботинки (переменившие квалификацию — стали домашними туфлями), вечно разрозненные носки (я и вижу его таким — с разрозненными, разноцветными носками на ногах), длиннющие (мальчик в прошлом баскетболист), в бахромах, джинсы на вешалке — во весь (все еще растущий) рост, с пузырящимися коленками; латанные на локтях рубахи; неопрятный бритвенный прибор на стеклянной полочке в ванной: с налипшими ржавыми волосками и высохшей пеной; его гигантская, похожая на лошадиный скребок, зубная щетка со счищенной набок щетиной. В прихожей расклеены в два этажа многочисленные грамоты: верхний этаж — с удовлетворением отмечаю его смекалку — за спортивные успехи, нижний — за трудовые доблести. Баскетбольный мальчик. Ничего, до его жены я и с моим ростом как-нибудь дотянулся. Без цыпочек.

Да, вещи ее баскетбольного мужа были глазасты и вечно шушукались по углам, пока Аглая изменяла им со мною. Помню даже, однажды, в самый ответственный момент, вдруг заскрипела и открылась узенькая створка шкафа, и на внутренней ее стороне, я увидел, рядами повисли галстуки баскетболиста, уставившись на нас во все глаза. Прямо целый магазин галстуков, какой-то галстучный маньяк; Аглая вскочила и, как-то затравленно глядя на меня, быстренько и ревниво прихлопнула дверку, встав к шкафу спиной, руки назад, грудь гордо вперед, — жест, при переводе в материальность который, наверное, был бы способен стать метровой броней. Именно в эту минуту я понял, что любой брак, в сущности, несокрушим и бесполезно пытаться его разрушить. К тому же стояла она, свив ножки, совершенно нагая — за спиной ее была семейная цитадель. И при всем при том она мужа не любила, но вот надо же, я был все-таки чужим.

Муж ее улетел в командировку в Новокузнецк, еще не улетел, а только улетал, а ему уже, видите ли, была найдена замена. Аглая не пошла его провожать, он не хотел этого: улетал с бригадой (работал бригадиром слесарей-турбинистов, вылетели на монтаж турбины). Вероятно, сидел в тот момент в самолете, душа-парень, душа коллектива, и очень ему хотелось побыстрей взлететь. Он так ждет этого, что помогает своим нетерпением запустить двигатели. Вот уже взлетел, уже лайнер складывает шасси. Баскетболист сидит у иллюминатора, потирает свой круглый и полый, как баскетбольный мяч, череп и рассказывает обступившей его бригаде свежий (очень свежий, прямо сегодняшний), непочатый еще анекдот про обманутого мужа и его неверную жену. Не про себя. В себе и своем росте он уверен.